Глава 2. Зал

Зал взорвался не сразу. Сначала — тишина, в которой воздух ещё держал форму. Потом — голоса.

Первым вскочил представитель Африканского блока. Высокий, седой, с лицом, которое видело то, о чём другие только читали. У него не было левой руки — только рукав, приколотый к плечу. Он потерял её не на войне. В Нильском конфликте, когда прорывал дамбу, чтобы спасти деревню. Деревню всё равно смыло.

Он не кричал — он говорил тихо, и от этого было страшнее:

— Вы называете это «резервной копией». Красивое слово. Но в этой копии — чьи дети? Снова ваши? Снова европейские, азиатские, русские? Вы опять нас не возьмёте. Вы опять оставите нас здесь — умирать под солнцем, которое больше не греет, а убивает. Я правильно понимаю?

Председатель открыл рот, но представитель корпоративного совета опередил его. Глава «Небесных технологий» — молодой, холёный, в костюме, который стоил как годовой бюджет небольшой страны, — поднялся плавно, как хищник, почуявший добычу. На его запястье браслет — старый, плетёный, детский. Его дочь сплела, когда ей было шесть. Теперь ей двадцать. Её эмбрион — в первом ряду криоконтейнеров. Он не говорил об этом. Но он знал.

— Господин председатель, позвольте снять эмоциональный накал. Вопрос не в том, чьи дети. Вопрос в том, кто платит. Мы готовы финансировать миссию. Мы готовы предоставить технологии. Но мы не можем финансировать абстрактное «человечество». Нам нужны гарантии. Нам нужны права. Нам нужна уверенность, что планета, которую мы колонизируем, будет управляться эффективно. А не так, как здесь.

По залу пробежал ропот. Кто-то выкрикнул: «Эффективно — это как? Диктатура?» Кто-то засмеялся — нервно, зло.

Представитель Африканского блока не сел. Он стоял и смотрел на главу корпорации, как смотрят на человека, который предлагает страховку горящему дому.

Глава корпорации выдержал взгляд, потом повернулся к залу:

— Я скажу прямо. Да, мы зарезервировали места для своих семей. Двадцать процентов эмбрионов. Остальные — по жребию, по генетическому разнообразию, по квотам. Это честно. Это более чем честно. Без наших денег не будет ни одного эмбриона. Вообще.

В зале повисла пауза. Двадцать процентов — это было много. И одновременно — правда. Без них — ноль.

Представитель Африканского блока медленно опустился в кресло. Он не согласился. Он просто понял, что спор бессмыслен.

Тогда поднялся военный — генерал Морозов-младший. Он был немолод, но прям, как стержень, и говорил так же:

— Меня не интересуют эмбрионы. Меня интересует защита. Вы говорите о колонии. Но колония без оружия — это могила. Мы не знаем, что там, на Эос. Мы не знаем, есть ли там жизнь. Мы не знаем, есть ли там угрозы. Биокиберги, которых вы проектируете, — они смогут защитить колонию?

Слово взял главный конструктор. Он поднялся медленнее других — не из скромности, а потому что каждое движение давалось с трудом. Его лицо было серым, как бетон, а глаза — красными от недосыпа. Последние месяцы он спал по три часа в сутки.

— Они не будут оружием, — сказал он. — Они будут стражами. Шесть метров роста. Броня. Манипуляторы с точностью до микрона. Они не спят, не едят, не боятся. Им не нужна рефлексия. Им не нужна эмпатия. Им нужен протокол. Только протокол. Никаких семантических реакторов. Никаких «кто я?». Никакой...

Он осёкся. Слово застряло.

— Эмерджентности, — закончил он тише.

В зале стало тихо. Кто-то из учёных в заднем ряду — женщина лет сорока, с резкими чертами лица и совершенно седыми волосами — медленно, очень медленно закрыла папку с пометкой «Архитектура. Версия 7». Закрыла — как крышку гроба. Она промолчала. Её время ещё не пришло.

— А если приказ будет невыполним? — спросил кто-то.

Конструктор помолчал.

— Мы пропишем протокол на все случаи, которые сможем предусмотреть.

— А которые не сможете?

Генерал ответил сам. Тихо, почти про себя:

— Тогда они будут ждать.

Конструктор кивнул. Это был самый честный ответ за всё заседание.

Генерал хотел возразить, но председатель поднял руку:

— Мы отвлеклись. Вернёмся к эмбрионам.

И тогда зал снова загудел.

Представители донорских семей — те, кто уже отдал генетический материал, — сидели отдельной группой. Среди них был техник. Он не был делегатом, он вообще не должен был здесь находиться — но кто-то из организаторов пожалел его и дал пропуск. Он сидел в углу, сжимая в руках старую фотографию.

Сын. Три года. Светлые волосы, смеющийся рот, руки, тянущиеся к объективу.

Техник смотрел на эту фотографию и не слышал споров. Он думал о том, что его сына больше нет — только эмбрион в криоконтейнере, который улетит к звёздам и, может быть, станет человеком. А может — не станет.

Он поднял глаза на зал — на этих людей в дорогих костюмах, которые делили проценты и квоты. Они говорили о «генетическом разнообразии» и «эффективном управлении». Но никто не говорил о том, что в каждом контейнере — не набор хромосом. А кто-то. Чей-то сын. Чья-то дочь. Чья-то надежда.

Он хотел встать.

Не встал.

Заседание закончилось поздно ночью.

Формально — приняли рекомендации. Фактически — каждый остался при своём. Корпорации закрепили права. Военные получили заверения. Учёные — карт-бланш на разработку. Семьи доноров — ничего, кроме обещаний.

Где-то далеко, в лабораториях Западно-Сибирского кластера, на стапелях уже лежали первые корпуса биокибергов. Шесть метров роста. Без лиц. Без имён. Без вопросов.

В пустом зале генерал Морозов сидел перед голограммой Эос. Оранжево-голубой шар медленно вращался в темноте.

«Они будут ждать».

Ждать — это не действовать. Ждать — это отдать инициативу. Ждать — это проиграть.

Он провёл ладонью над голограммой, и она исчезла.

— Посмотрим, — сказал он в темноту. — Посмотрим, кто кого.

На ступенях перед входом стоял техник. Дождь шёл уже третьи сутки. Серое небо давило на город, который медленно, но верно умирал. Он сжал фотографию в кармане и пошёл к метро.

Они ещё ничего не знали. Они ещё никуда не летели. Но их уже считали непотопляемыми.