Жёны князя друг друга не любили и только что не таскали одна другую за космы. Владимир смотрел на них с улыбкой, когда они собирались в трапезной за обеденным столом вместе, его забавляла их ревность. Но сегодня, в такое историческое событие для Киева, они собрались все вместе около него со своими детьми и, даже, разговаривают между собой, потому что муженёк-то их общий, Владимир Святославич, себе новую жену привёз, так обсудить надобно её, перемыть косточки напоследок. Видимо их примирило то, что они разъезжаются по разным уделам и уж больше не увидят друг друга и все дружно исполчились против Анны. Когда Владимир вернулся из Византии и привёз её с собой, сразу предупредил своих жён, чтобы забыли его, он с ними не венчан, значит, они ему незаконные жёны.

– Ха! Незаконные! До сих пор были законные, Рогнеда всегда была водимой женой, куча детей вокруг него бегает, а теперь оказывается, мы незаконные! – возмущалась Мальфрида, когда узнала, что Владимир назвал своих жён незаконными. – Да вы только посмотрите на эту законную! – продолжала возмущаться Мальфрида, – тоже мне красавица нашлась! Что он в ней нашёл?

– Грудь! – коротко ответила Рогнеда.

– Грудь? А ну да…, наверное…, так у нас у всех… грудь, – Мальфрида наклонила голову, осмотрела свою грудь и даже потрогала, как будто хотела убедиться, что она на месте.

– А ты видела её лицо, когда она пришла сюда с князем, особенно глаза? – злилась Рогнеда, – по ней же было видно, что она только что из-под мужика и как ей было хорошо и сладко! На лице же все написано – когда, с кем, и сколько! А я уже и забыла, когда он был на моём ложе!

– Стоило из такой дали везти сюда эту гордячку! – изрекла Мальфрида.

Бывшая боярыня, а потом жена Владимира, княгиня Мальфрида в своё время обманом увлекла его в опочивальню, где их и застал её отец, после чего князь на девице женился.

– Ты совсем, Мальфридка, тёмная? – Рогнеда перевела взгляд с Анны на Мальфриду, – это же государственное дело! Мы замирились с Византией и теперь, пока Анна будет здесь жить, не будет войны между нами. Она же царевна, сестра императоров Константинополя.

Рогнеда объясняла своей бывшей сопернице, почему их муж Владимир Святославич женился на Византийской царевне, забыв, что совсем недавно космы рвали друг другу за счастье завлечь Владимира в свою опочивальню, пока князь не отселил Рогнеду, хотя она не много потеряла от этого. Князь очень часто её навещал. Анну трогать они не решались. А Мальфрида боялась, что князь исторгнет её вместе с сыном из своего терема, как Рогнеду.

– Мы ему уже не подходим, царскую кровь подавай! – гневливо сказала Мальфрида.

Княгиня-гречанка слушала их молча и не поддерживала разговора, потому что, во-первых, Владимир не был её супругом в общеизвестном смысле, а во-вторых, до того как Святослав, отец её убитого супруга Ярополка, взял её в полон, она была монашкой. Он привёз её в Киев и подарил своему сыну Ярополку, который долгое время не обращал на неё внимания, а потом разглядел, да и женился.

– Батюшка! Смотри! Там двое уходят от крещения через реку! – потеребил Владимира за рукав Святополк.

– Ничего, догонят и окунут!

– А я слышал, во дворе сказывали, что ночью многие ушли в лес, – сказал Святополк, пытаясь заглянуть отцу в глаза и обратить его внимание на себя.

– Не могли они уйти, на всех воротах всю ночь стража стоит, не выпустили бы их. А и ушли бы, так долго не просидят в дебрях, достанем и окунём, а ещё и накажем, плетьми высечем до руды, чтобы неповадно было не слушаться указа князя, – ответил Владимир, по-прежнему, не глядя на сыновца.

А на воде дружинники догнали беглецов, схватили за чубы, затащили в лодийку и повезли к священникам на крещение.

– А тебе, Рогнедка, не обидно, что мы оказались ему не нужны? – не унималась Мальфрида.

– Ну, я то остаюсь рядом, есть надежда, когда ему надоест царевна, он ко мне приедет!

– Ну, тебя-то он раньше всех отправил в Изяславль и назначил твоего сына князем Полоцким, а остальных что ж так раскидал по сторонам? Куда он их отправил-то,

не знаешь?

– Как куда? Ярослава с пестуном-кормильцем в Ростов шлёт. Всеволода на Волынь во Владимир.

– А моему Святославу Овруч назначил. К древлянам едем, я их страсть как боюсь?

– Почему?

– Так ты же слышала, как князь Древлянский великого князя Киевского Игоря казнил? А куда остальных посылают? – не унималась Мальфрида.

– Наша гречанка-монахиня со Святополком едут в Туров. Аделька со Станиславом в Смоленск, Владимир там ему выделил удел. Олову с Вышеславом и Добрыней отправил в Новгород, – сказала Рогнеда, – это всё, что я знаю.

– А знаешь, какой подарок Владимир своей Аделичке преподнёс? – ехидно прищурившись, спросила Мальфрида.

– Не знаю. И какой же? – Рогнеда вопросительно посмотрела на княгиню.

– Её сыночка-то, Мстислава, в Тмутаракань собрался заслать.

– Да ты что?! Это же за печенежским полем, где-то за морем! А что Аделя? – ужаснулась Рогнеда.

– А что Аделя! Ревёт как корова. Ей же нонче хоть разорвись, сердце-то у матери не камень! Станислава в Смоленск, Судислава в Псков, а Мстислава вон за тридевять земель. Там же касоги. Они примучат мальчонку за деда Святослава. Правда пестуном с ним едет Сфенг, этот не даст парнишку в обиду, вырастит зубастого, научит обороняться.

– Ну, коли не наскочат на печенегов, доберутся. Аделю жалко, теперь уж вряд ли увидится с сыновьями, – посочувствовала Рогнеда.

– Да-а-а, а ты посчитай, сколь у нашего муженька сыновей! Вырастут, и начнётся между ними сеча за великокняжеский стол.

– Не говори так, Мальфрида, даже слушать страшно!

– Ага! Самой страшно, а ты забыла, кто мужа нашей гречанки-монашки извёл? Вот то-то. Родной братец, наш новоженец, чтоб у него там всё отсохло.

К вечеру, когда солнце клонилось к окоёму, все покрестились и почти разошлись с берега, а святые отцы еле передвигая от усталости ноги стали собирать свои церковные принадлежности. Владимир Святославич оставил своё многочисленное семейство и с тремя крепкими дружинниками пошёл на берег. Он широкими шагами спустился в Подол, подошёл к священникам.

– Спасибо вам, святые отцы, за великий почин. Пойдёмте ко мне в терем, в трапезной стол накрыт, поснедаем, медов отведаете моих, да брашно².

Он направился в гору к воротам. Священники потянулись за ним. Владимир Святославич взглянул вверх на курган, увидел там головёнки сыновей своих и жён, приветно помахал им рукой.

– Наконец-то своих заметил новоженец наш, – ехидно молвила Мальфрида.

Княжичи в ответ дружно замахали отцу руками, закричали вразнобой каждый своё. Но ни одна княгиня и головой не кивнула.

Отужинав, священники поблагодарили князя и ушли. Жёны тоже разошлись по своим опочивальням, детей ещё раньше няньки-мамки увели и уложили спать. Проводив гостей, Анна пошла к себе в опочивальню, даже не оглянувшись на Владимира. Он посмотрел ей вслед и ухмыльнулся, налил себе хмельного мёду, выпил, встал из-за стола и, покинув трапезную, направился в опочивальню к Анне.

Анна, когда князь привёз её в свой терем, вначале была к нему холодна, но на своём ложе благосклонно принимала, да и могла ли она отказать князю, когда он выполнил ради неё требования её братьев и крестился, да ещё и дружину свою окунул. Князь понимая, что ей надо к нему привыкнуть многого от неё и не требовал, всё, что ему надо было, он получал от Рогнеды. Но время шло, и княгиня менялась. Теперь уже она с трепетом и волнением ждала его у себя в опочивальне, и когда он занятый неотложными делами не приходил, её сжигала ревность к его многочисленным жёнам. Владимир вошёл в опочивальню, горничная уже помогала Анне раздеться. Он, прикрыв за собой дверь, сказал:

– Выйди, я сам помогу княгине!

– Князь! Ты когда своих бывших жён отправишь по их уделам? А то дождёшься, что из-за них без Страшного суда прямым маршем за грехи в ад отправишься! Куда только Господь смотрит!

– Но Господь же сказал: «Люби ближних своих!»

– Не богохульствуй, князь! Господь сказал: «Возлюби ближних своих!»

– Так ты за моих бывших жён, лада моя, мне ад пророчишь? Ты у меня одна, к бывшим жёнам я ни-ни, уже давно ни ногой!

– Хочешь сказать, князь, что вот это всё только моё? – она обмахнула рукой по кругу его внушительную статную фигуру.

Он подошёл к Анне и сел рядом на её ложе. Осторожно обнял обнажённые плечи. Она показалась ему грустной. Её обаяние было сильнее, чем ему представлялось. Он тянулся к ней, как ребёнок тянется к новой яркой игрушке и, даже, не мог подумать, что это гордая, казалось бы, неприступная княгиня, уже вкусившая сладостных ощущений, которые давал ей супруг, ждёт его с нетерпением, сжигаемая страстным огнём.

– Аннушка! Ты чем-то встревожена? Скажи, может, я смогу тебе помочь.

– Я скучаю без тебя, а ещё ревную к твоим бывшим, – сказала она тихо, опустив глаза.

– Быль молодцу не укор, а тебя я не отдам никому, не продам за все сокровища земные. Мне за тебя заплатить мало станет жизни человеческой. Лебедь белая! Краса не-наглядная, солнышко моё! Мне нужна только ты, девочка моя, ради тебя я готов на что угодно! – улыбнулся он. – Давай, я помогу тебе раздеться.

– Нет уж… лучше не надо…, я сама…

Анна опустила голову. Она была молода и не знала, что тот огонь, который она вдруг с некоторых пор стала ощущать при виде князя, огонь любви и страсти, той страсти, которой предаваться с мужем не грех не только ради того, чтобы одарить его наследником, но и ради счастья быть с любимым. Она взяла его руку и положила себе на грудь, скрытую лишь тончайшим бархатом и прикрыла глаза. Владимир, почувствовав под своей ладонью упругую девичью грудь, почувствовал, как сильно бьётся её сердечко, обнял свободной рукой, нежную и стройную, тянущуюся к нему, как полевой цветок к солнцу и стал целовать, слегка прикасаясь к приоткрытым губам. Она, вцепившись в кафтан, притянула его к себе, и тогда Владимир стал целовать её так, словно завтра должен наступить конец света и надо всё успеть, потом отодвинулся, сдёрнул с неё рубашку, она быстро прикрыла руками груди. Он убрал её руки.

– Аннушка, не надо прятать от меня свою красоту, я же твой муж.

Она схватила покрывало, и прикрылась им.

– Я пока так, я потом…, потом, когда привыкну.

Князь смотрел на свою молодую супругу и будто кто-то перекрыл кислород. Это был тот случай, когда от женской красоты перехватывает дыхание и земля уходит из-под ног. Он быстро скинул с себя одежду, подхватил Анну на руки, положил на ложе, лёг рядом и крепко прижал её к себе. Они слились так неожиданно и естественно, что в первый миг даже этого не поняли, дыхание смешивалось, превращаясь в сладострастный стон…

Потом Владимир лежал, положив её голову себе на пле-чо и подумал: «Если бы я её не увидел, она стала бы женой другого мужчины. По утрам рядом с ней просыпался бы не я. Её сонную целовали бы не мои губы. Она такая красивая по утрам. И по ночам дарила бы наслаждение не мне. И не только по ночам. Ох ты! Чудны дела твои, Господи! – Он, вздохнув, положил свою большую ладонь на её голову и прижал к себе. – Моя…».

Владимир встал чуть свет, умылся, оделся и пошёл в свою молельню. Пламя свечей дрожало, расплавленный воск прозрачными капельками скатывался на серебряные подставы. В молельной было жарко и душно, пахло лада-ном. Князь молился истово, самозабвенно. Слова молитвы сами срывались с губ и падали в тишину клети. Закончив молитву, он последний раз взглянул на Спасителя, трое-кратно перекрестился, повернулся, толкнул небольшую, украшенную орнаментом дверь и вышел из клети. Во время молитвы никто не смел его беспокоить. В большие православные праздники они вместе с Анной ходили в церковь и стояли заутреню, а в простые дни он возносил молитвы к Богу в своей молельне, где стояли иконы и го-рели свечи. После завтрака он потребовал к себе течца. Переступив порог, мужалый отрок остановился, оглядел пустую людскую палату, увидев князя, вмиг сорвал шапку с чубатой головы.

– Звал, князь? – спросил он густым басом.

Князь удивлённо посмотрел на отрока и повёл бровью.

– Заутре двуконь беги в Новгород и передай Добрыне, чтобы он с сыном Константином явился в Киев.

Течец прибыл в Новгород и немедля, пыльный, грязный, уставший и голодный явился в терем к посаднику. Добрыня не стал с дороги его пытать, сначала накормил, напоил и дал отдохнуть. Через час пришёл в гридню, где отдыхал течец. Мужалый отрок, дремавший на лавке, услышал стук двери, открыл глаза и, увидев Добрыню, сел. Посадник посмотрел на молодого дружинника и позавидовал молодости, сколько дней вершнем отскакал, а час поспал и опять свеж и полон сил.

– Ну, давай, милостник, сказывай, с чем прибыл, что за нужда у князя объявилась, гнать тебя на другой край Руси!

– Великий князь тебя, Добрыня Малкович, к себе требует и непременно с сыном вместе.

– Во как! А нашто ему сдался мой Константин?

– Мне это неведомо!

– Ну что ж, стало быть, заутре и побежим в Киев, раз в нас нужда есть! Нонче отдыхай, сил набирайся на даль-нюю дорогу.

Владимир стоял на крыльце, когда услышал дробный перестук лошадиных копыт. Лошади остановились у ворот княжеского двора. Ворота открылись и въехали Добрыня с Константином и с ними течец, отправленный Владимиром в Новгород. Владимир встретил Добрыню радостно, обнял его и своего двоюродного брата Константина.

– Я смотрю мужалый ты, Константин, стал! Поди-ка у батюшки в дружине уже служишь?

– Нет, у меня своя дружина, пока потешная!

– Вот это благо! Учитесь, нам добрые вои нужны. Пойдёмте в трапезную, там уже стол накрыт.

Они сели за стол, и Добрыня спросил:

– Ну как в Киеве прошло крещение? Обошлось без руды ?

– Слава те Господи, обошлось без руды, но бабы выли, мужики волками смотрели, думал за топоры, да колья схватятся. Ан нет! Не решились! Да и как пойти с топора-ми, когда вокруг вои с мечами да копьями. Когда Перуна опрокинули, так старухи накинулись на воев, думал, по-рвут служивых.

– Да-а-а-а, княже! Легко тебе обошлось порушить капище. Я думал, будет бунт, и твой терем раскатают по брёвнышку.

– А гриди у меня нашто? Кто бы им позволил при-близиться к терему? Надобно и в Новгороде такое учинить. Окрестить новгородцев, а кто не схочет креститься, плетьми загнать в Волхов, а наперёд Перуна метнуть в реку с камнем на шее и капища заровнять. Завтра надобно вас с Константином окрестить, я уже со священником договорился, не откажешься?

– Я, с тех пор, как тебя опоясали мечом, самим Святославом определён к тебе в пестуны, не пристало мне противиться. Мы-то окрестимся, а Новгород – не знаю. Ты забыл норов новгородцев? Там без сечи не обойдётся!

– Стрый! Ты на своём посадничестве, я смотрю, раздобрел, из воя превратился в ленивого боярина. Тебе ли не знать, как неслухов сломить? Новгород – второй город на Руси, его и крестить след сразу после Киева. Храм у вас есть, и христиане, хоть пока в малом количестве тоже есть.

– Новгородцы за Перуна кого хошь порвут! Боюсь, храм подпалят и христиан перебьют. Да волхвы народ мутят, настраивают против христиан. Нет, князь, новгородцев силой в воду не загонишь, разве что посулить блага какие, может дань брать не с человека, а с дыма, как при твоей бабке Ольге было?

– Ну, пусть с дыма, только не делай Новгороду в убыток, а то казна опустеет, на что будешь дружину содержать! Как бы ни было, стрый, на тебя уповаю.

Рано утром в храме Святого Илии Владимир с супругой Анной почтили своим присутствием обряд крещения Доб-рыни и его сына Константина и по совету митрополита назвались крёстными родителями новообращённых. После крещения Владимир зашёл к митрополиту Илариону.

– Отче! Я прошу тебя послать своих людей в Новгород, надобно окрестить новгородцев!

– Хорошо, сын мой, отправлю туда отца Велизария.

– Батюшко! Одному не под силу будет. Новгород большой, народу тьма.

– Тогда я с ним отправлю ещё нескольких отцов, са-мому мне уж не под силу, стар я уже, не доеду!

– Тебе, святой отец, нет нужды трясти свои старые ко-сти в дальней дороге, я собираюсь при твоём храме от-крыть училище для отроков, мне понадобится твоя помощь, отче.

– Святое дело затеваешь, сын мой! Я с радостию помогу тебе в сем благом деле! Токмо думается мне, от родите-лев препоны будут, не схотят чад своих в ученье отдавать!

– Я отче пришлю к тебе своего сына Ярослава, он зело охочь до учёбы и с ним своего сродного брата Константи-на, тогда и бояре не воспротивятся, не пойдут они против князя своего!

– Благословляю тебя, сын мой, на доброе дело! – митрополит Иларион осенил князя Владимира Святославича крестом и дал приложиться к нему устами.

Владимир разослал во все концы города подвойских собрать на совет степенных бояр и старост. Вскоре княжеский двор заполнился вящими и старостами концов. Владимир пригласил их в гридню. Вящие прошли и степенно расселись по лавкам, крытым коврами ближе к князю, старосты сели подалее, за вящими и степенными боярами, а у двери расположились воевода и тысяцкие.

– Я собрал вас, уважаемые, по очень важному делу. При храме Святого Илии с благословения митрополита Илариона я открываю училище для малых детей и отроков. Все должны послать своих детей в обучение.

Тысяцкий, Волчий Хвост, засомневавшись, спросил:

– А нашто им это? Наши пращуры жили без ученья, мы живём без ученья, главное, чтобы сила в руках была держать меч, да отвага, чтобы от сечи с ворогом не бегать!

– Надобно, чтобы чады ваши могли не только махать мечом, да рубить головы, но и по книге читать молитвы.

– В церкви есть кому, читать молитвы, для этого иереи там служат!

– Сам можешь оставаться тёмным, тебе ученья уже не одолеть, а отрока пришлёшь в училище, – строго сказал князь.

– Княже! Почему я?! За что наказуешь?

– Я сам, первее всех посылаю туда сына, и Добрыня Малкович шлёт своего Константина.

Добрыня, услышав, что он шлёт сына в училище, только крякнул от этой новости, но смолчал, решив сейчас не мешать племяннику, а уж потом он скажет ему всё, что думает. Волчий Хвост, услышав, что князь тоже посылает в училище сына и Добрыня своего, махнул рукой.

– Ну, токмо, ежли княжич будет там, тогда пошлю одного!

– А у тебя их сколь? – поинтересовался князь.

– Трое!

Владимир захохотал.

– Ты настоящий муж, Волчий Хвост. Всё время в разъездах с дружиной, кольчугу не скидываешь по многу месяцев, когда успел троих прижить! Вот всех троих и шли. Выучатся твои отроки грамоте, великомудрые греческие книги будут перекладывать на родной язык, светом знания осветят отчину, не вечно же нам у Царьграда просить иереев, своих рóстить пора, чтобы Русь прославляли, – князь обвёл бояр строгим взором, – это касаемо всех! Всем слать отроков в ученье, кто станет укрывать, будет платить немалую виру в казну!

– А велика ли вира будет? – поинтересовался воевода Претич.

– Велика! Не пришлёшь отроков – узнаешь! Но то будет своим чередом. Я призвал из Новгорода посадника Добрыню Малковича, чтобы сообщить о крещении новгородцев. Митрополит отправляет туда почти всех своих иереев, но думаю, что новгородцы метнут их в Волхов вместе с крестильными причиндалами. Я Добрыне даю свою дружину, а ты Претич возьмёшь ратников из Ростова. Ростовчан и новгородцев всегда мир не брал, поэтому на них можно положиться, с радостию будут загонять новгородцев в Волхов, но чтобы только не дошло до сечи между ними.

– А что в Новгороде нет дружины? – воззрился удивлённо Претич на Добрыню.