Глава 4. Поиски клада

Из дела, осужденного Щуря для служебного пользования колонии строгого режима УЕ № N/13, которое прочитал Валентин, откуда стало известно; из чистосердечного признания Петра Петровича Щуря, в котором значилось, что «…вскрыв ларец, алмаза там я не обнаружил, кто-то наверняка до нас его изъял, а символический ларец водрузил на место без содержимого! – и далее на вопрос следователя, почему убили подельника? – Щурь отвечал; что подельник хотел завладеть сокровищем в одиночку: – Я защищался и убил по случайности… И, далее, после исчезновения Щуря в колонии, осужденные, как один твердили, что не знают и не видели Щуря в гальванике с тех пор, как осквернителя Святого места, его перевели туда на работы» …После службы в армии, Валентин возвращается к себе в родной поселок Шпитьки, в свой дом. И рано утром воскресным днем, решает осмотреть знакомые с раннего детства места, где располагался колхозный детский садик, в который водила его бабушка. Невдалеке высилась старинная водонапорная башня. Запустение и заросли растительности из разросшихся кустов встретили Валентина, у башни. Он осмотрел разоренные каретные помещения пристройки к башне, и заколоченный проем двери входа на лестничный винтовой марш, ведущий к вершине сооружения. Обратив внимание на нетронутые почерневшие доски, приколоченные ржавыми от времени гвоздями, стало понятно, что с тех памятных дней ночного бегства Петра Петровича из дома Ольги Андреевны, и его сдачи властям никто не нарушал исторический покой, царивший в недрах дорогого сердцу Валентина памятника старины. С осмотра стало ясно, что через дверь проникнуть к лестнице, никак нельзя не привлекая внимания местных жителей, случайно забредших сюда или заезжих туристов в поисках старины. Но скорее всего попасть к лестничному винту надо попробовать через окно, подойдя по крыше примыкающего к нему каретного помещения. Валентин стал присматриваться к деревянным застекленным окнам, которые кое-где чернели провалами глазниц разбитых стекол. И решение было принято само собой; – этой ночью. Присмотрев удобный подъем на крышу каретной, примыкающей к окну второго этажа башни, решает взобраться туда по приставной садовой лестнице, доставив инвентарь из дома. Осталось дождаться ночи и, как следует подумать и подготовиться. И Валентин решает пройтись по берегам прудов, заросших тиной и ряской, вдыхая чистейший озон, настоянный на сосновых запахах и травах, знакомый ароматами с раннего детства. От этого слегка закружилась голова. Он взглянул на покатый склон берега, напомнивший собою, как в далеком детстве с этой горки катились дети вниз к пруду, и как потом все в округе переворачивалось, неистово кружась в глазах. Наручные часы показывали 11:00, надо спешить домой, там старенькая мама дожидается, и наверняка волнуется, как всегда…

– О! Ты наконец явился? – мама достала горшок с борщом с печки, – Садись за стол быстрее, да вымой руки, а то хлеб будешь же брать?

Послушав мать, сын тщательно вымыл руки вытер чистым полотенцем и принялся за еду. Затем ушел в свою комнату. На стенке над пианино висела пустая рамка вместо портрета женщины, конфискованного у Щуря, как вещь доки, и подлинник, и копия. Я снял рамку со стены. Нахлынули воспоминания, связанные со всем этим. Прогоняя мысли прочь, улегся в постель и решил выспаться, чтобы чувствовать себя бодрым в ночной вылазке. Но разные мысли роились в моей голове, нагоняя дневной сон:

«Все-же, почему Щуря не выследили тогда, была зима и много следов, можно же было по следу понять, где его носило той ночью, а пес наверняка нашел бы сокровище! – подумалось ему, затем уже засыпая, – А следов здесь не было, не было же снега!» Сон навалился на меня. Я проснулся в 18:00. …Щурь утром после подъема на разводе услышал свой номер и приказ идти в гальванический цех, чему был очень нерад. Слухи среди заключенных ходили разные; и то, что в гальванике в ванную серной кислоты некоторые отчаявшиеся бросаются и растворяются там, кончая жизнь самоубийством не выдерживая заключения. Некоторых бросают сами за нарушение установленных законов понятий и ненадлежащего поведения в среде сотоварищей по отсидке, а то и заточкой могут проткнуть за грехи эти. Наслушавшись тюремных баек, Щурь начал планировать побег. Но не знал, как убежать с этого проклятого места, когда дипломатический паспорт с бессрочной визой в Штаты лежит в укромном месте с гонораром хозяев за выполненное задание на звероферме и огромным алмазом чистейшей воды, который зовет и манит его на свободу. С каждым днем, в гальванике на третьем году заключения он чувствовал, как от ядовитой атмосферы здоровье его постепенно чахнет, отчаянию не было предела. Он часто всматривался в пожелтевшие лица таких же несчастных как сам. И однажды увидел, что трое из друживших между собой заключенных особенно в ночную смену, куда-отправляли товарища, сами же выполняли норму за себя и за него, к концу смены третий приходил, слегка на веселе, и от друзей несло самогоном. Щурю стало ясно одно, эти трое знают, как попасть на волю; – эх если бы это было с ним, только бы его и видели? И он решает выяснить, куда исчезает третий. Уборная для заключенных находилась на свободной площадке и к ней был доступ по отдельной хорошо просматривающейся камерами наблюдения дорожке. Щурь, засек отлучку одного из тройки, и сказав напарнику, что в туалет, вычислив заранее, где следящие камеры, стараясь не попасть под слежение, пошел за отлучившимся с гальванического цеха. И когда он увидел замаскированный подкоп под двойную ограду колонии из колючей проволоки, куда нырнул подельник троицы, и не раздумывая быстро прошел в туалет. Определив место лаза на свободу, Щурь начал готовится к побегу. Оборудовав в своем шкафу раздевалки укромное место, стал за скудные деньги, которые выдавали заключенным на сигареты и разные сладости, что были в торговом киоске, копить турристический припас в дорогу. Покупая печенье, и консервы, он набрал минимальной еды и назначив себе время побега после смены замешкавшись на своем месте, схватив сверток с едой и сбросив у ванны с серной кислотой головной убор и резиновую обувь, бросился со всех ног к лазу. Ему удалось-таки выбраться на свободу. В цеху гальваники обнаружили в ванной несколько пластмассовых пуговиц не растворяющихся в серной кислоте, и заключив, что произошло самоубийство, закрыли делопроизводство. Тем временем Щурь на товарном поезде катил по рельсам на запад. … Тем временем, погруженный в свои мысли о Щуринском деле, я изучал рамку с портретом. Я вспомнил, как моя бабушка говорила, что у каждого тайна имеет свой конец. Но могло ли это быть правдой? Чувство, что я навсегда связан с историей Щуря, не оставляло меня. Я вдруг ощутил, что должен разгадать секрет, скрытый в стенах башни. Наступила ночь, и, собравшись с силами, отправился к водонапорной башне. Сверив часы с будильником, установив будильник на 7:00, как привык вставать в это время со школьных времен. Было уже 23 часа 30 минут. Я, стараясь не создавать шума, надев туристическую куртку, в которой ходил еще в школьные походы, спортивные брюки и кроссовки, и тихонько вышел через веранду к сараю. Садовая лестница стояла под стеной сарая, где под свисающей крышей была надежно защищена от дождя. Взял в правую руку и вышел с сумкой на плече в калитку. На улице не было ни души, свернул в парк и вскоре был уже у башни. Поставив к стене лестницу сразу определил, что выбраться по ней на крышу каретного помещения мне не удасца. Обругав себя мысленно с таким просчетом, принял решение пройти и сорвать доски с прохода к лестничному маршу. Посветив фонариком в кромешной темноте на входную дверь, вздрогнул от неожиданности; – доски сорваны и свалены у самого входа к винтовой лестнице. Мое сердце колотилось от волнения, я понимал, что этот шаг может стать решающим в жизни. Вспомнив разговоры с матерью о смелости и честности, ступил на проржавевшую ступень винтовой лестницы. Стараясь не создавать шума беззвучно шаг за шагом продвигался в кромешной тьме вверх, готовый распутать паутину загадок, которые охватывали меня и загадочную жизнь учителя пения Петра Петровича Щуря. Подвигаясь к верхнему этажу, у самого верха, внезапно воткнулся во что-то мягкое. Неприятное ощущение страха проползло по животу, заставив остановился, замереть прислушиваясь. Сердце отчаянно стучало в груди. Простояв так с минуту, превратившуюся в одно мгновение в целую вечность, в тягучей тишине, я механически включил фонарик. И застыл на месте, не шевелясь от страха. Облокотившись на обломанный поручень, на меня смотрели остекленело глаза человека, в котором я с трудом узнал Щуря распластанного на обломке ржавого центрального прута, что с обратной стороны торчал из спины трупа. Я, преодолевая страх, смотрел на знакомое лицо, покрытое отрастающей щетиной. Достав из сумки строительные перчатки, я осмелился и стал в перчатках обыскивать пиджак на мертвом. Во внутреннем кармане нашел в полиэтиленовой пленке пачки долларов США, американский дипломатический паспорт и кисет из черной материи с твердым предметом в нем. Дрожащими руками, открыв шнурованную завязку, увидел крупный огромный бриллиант. Поневоле произнес в слух:

– Алмаз вернулся к себе домой, поверить не могу в череду совпадений?! – спрятав бриллиант в карман куртки, я осторожно водрузил паспорт и деньги в карман мертвого хозяина, и, бесшумно ступая по лестничной крутизне осторожно спустился вниз. Внизу у входа, проверил свои следы, но поверхность была усыпана прелой листвой и следов не было видно. Я с опаской выглянул из центральной каретной, пытаясь рассмотреть пространство вокруг, прислушиваясь, нет ли кого поблизости. На лицо упало несколько капель начинающегося дождя. Вокруг стояла мертвая тишина, красноречиво говорившая, что беспокоится нет причин, и в подтверждение этому яркая вспышка молнии на мгновение осветила пространство. Через несколько секунд раздался раскатистый гром. С чувством облегчения схватил принесенную лестницу и вернулся домой. Осторожно прокравшись в свою комнату, разделся и лег в постель, еще дрожа в ознобе от увиденного. За окном периодически раздавались раскаты грома и вспышки молний, зашумел дождь. Заснул только под утро, но резкий звон будильника поднял меня, как всегда ровно в 7:00 утра. … Старший лейтенант Комитета Государственной Безопастности Валерий Смирнов спал в кресле перед потухшим камином. Огарок свечи в подсвечнике бросал медные отблески, оживляя тонкие черты лица. Свет от свечи медленно тонул, растворяясь в синих сумерках летнего утра. Резче очерчивались предметы обстановки комнаты. Окно выходило в сад и сейчас смотрелось предрассветным светом в спинку кресла на котором спал Валерий. Итак, уже тлел рассвет, когда первые петухи, как всегда пропели утреннюю зарю просыпающемуся селу, на журнальном столике возле книжных полок, бесцеремонно разрывая сонною тишину в доме раздался резкий взрыв телефонного звонка. Утренний телефонный звонок в такой неподходящее для разговоров время звучит как-то не уместно, как-то по-особому тревожно. Но у спящего в кресле Валерия Смирнова звонок не вызвал никакой реакции, голова все так же лежала на спинке кресла, на коленях раскрыта книга, а звонок все настойчивее упрямо продолжал звонить, призывая к себе. В соседней комнате скрипнула пружинами кровать. Двери открылись и на пороге появилась полная женщина в нижней длинной рубашке. Шаркая домашними тапочками, она приблизилась к телефону и сняла трубку:

– Алло, кто говорит?! – спросила хрипловатым ото сна голосом, и услышав ответ, повернулась к Валерию, – Сынок, сынок, это тебя!

Материнский голос разбудил Смирнова. Он открыл глаза, потом резким движением вскочил, отгоняя остатки сна, и взял трубку.

– Старший лейтенант Стельмах слушает! – ответил чистым громким голосом.

Дежурный с приемной конторы передал, что за ним выслана машина, и что через тридцать минут его доставят к полковнику Смолову, начальнику управления.

В кабинет молодцеватым шагом вошел старший лейтенант Стельмах в форме.

– Разрешите войти, товарищ полковник?! – отрапортовал он.

– Присаживайтесь! – сказал Смолов, подождав, когда усядется старший лейтенант, продолжил, – Объявился наш беглец из колонии строгого режима, правда в необычном месте, почти на самом верху старинной водонапорной башни, что в парке в Шпитьках.

– Это в противоположной стороне хутора Лесное?! – уточнил Стельмах.

– Надо разобраться, что там он прятал, а не тот самый бриллиант, что был обозначен на старинном портрете, как «Алмаз Елена», при обыске трупа нашли только поддельный дипломатический паспорт с визой в Штаты и крупную сумму денег?

– У меня вопрос! – с интересом поинтересовался Стельмах, – Кто и как нашел его труп?!

– Местная жительница, собирала грибы сыроежки, и обратила внимание на открытую дверь в лестничный марш, куда из любопытства заглянула и увидела на самом верху лестницы мертвеца, сразу заявила в местные органы власти.

– Получается так, что при жизни покойник не врал если алмаз не нашли, значит его в ларце и не было, так, что ли?!

– Согласен, только при одном условии, если труп беглеца не нашел кто ни будь раньше? – парировал полковник, – Вот вам Стельмах и предстоит более тщательно исследовать место гибели беглеца!

Виктор Стельмах на служебной машине выехал на место дознания. Пообщался со следователем, который подробно разъяснил, что на ступенях лестницы никаких следов не обнаружено, так как ночью, перед тем как утром был обнаружен труп местной жительницей, что вышла с утра собирать грибы после грибного ночного дождика, что этот дождик через дыры в прохудившейся крыше башни смыл все следы со ступеней лестницы, и кроме как погибшего никаких других следов найдено не было. Что и доложил полковнику старший лейтенант Стельмах …