Книга или автор
0,0
0 читателей оценили
542 печ. страниц
2020 год
16+
7

Вадим Розин
Философия субъективности

© Розин В.М., 2011

© Московский педагогический государственный университет, 2011

© Межрегиональная тьюторская ассоциация, 2011

* * *

Введение

На третьей конференции по схематизации, которую проводил «Научный Фонд "Институт развития им. Г.П. Щедровицкого"» ко мне подошла Татьяна Ковалева, президент Тьюторской Ассоциации. Она сказала, что добилась открытия магистратуры по подготовке исследователей-тьюторов и просит меня прочесть для первого набора слушателей магистратуры курс по философии субъективности. «А затем уж по вашим следам, – добавила Татьяна, – я начну читать собственно теорию и практику тьюторской деятельности». Мне это предложение показалось интересным, и я согласился. Согласился легко, еще не понимая, какую сложную задачу взялся решать. Проблематичность построения подобного курса я уяснил довольно быстро, начав продумывать его смысл, цели и содержание. Дело в том, что никакой «философии субъективности» (лучше говорить не о субъективности, а индивидуальности, поправляла меня Ковалева; но с этим еще стоит разобраться) не было. Такую философию нужно построить впервые. В философии, конечно, много пишут и размышляют о субъекте, это можно сказать, традиционная, классическая тема, меньше говорят о субъективности, но специальной философской дисциплины «философии субъективности», насколько я знаю, не существует. Поэтому первой проблемой для меня было понять, может ли существовать такая дисциплина, и если да, то, что она собой должна представлять.

Глава первая. Предмет философии субъективности

1. Проблематизация

В качестве первой проблемы обсудим сдвиг в терминологии: от «субъекта» к «субъективности»; известно, что все чаще исследователи там, где раньше говорили о субъекте, используют термин субъективность. Что это, просто стилевая трансформация или за этим скрывается более сложный процесс? Думаю, второе. Чтобы понять, в чем тут дело, рассмотрим аналогичный сдвиг в этнологии – от «этноса» к «этничности». В этой дисциплине наряду с понятием «этнос» тоже все чаще используется понятие «этничность» (как правило, сопровождаемое понятием «идентичность»), которое, похоже, начинает вытеснять первое. В. Тишков в статье «Этнос или этничность?» пишет следующее:

«Этничность – широко используемая в науке категория, обозначающая существование культурно отличительных (этнических) групп и форм идентичности. В отечественном обществознании более широко употребляется термин этнос во всех случаях, когда речь идет об этнических общностях (народах) различного историко-эволюционного типа. Понятие этнос предполагает существование гомогенных, функциональных и статичных характеристик, которые отличают группу от других, обладающих иным набором подобных характеристик….

Современная концепция этничности подвергает сомнению подобный взгляд на культурную отличительность и обращает внимание прежде всего на ее процессуальную (социально конструируемую) природу, подвижный и многокультурный характер современных обществ, на практическое отсутствие культурных изолятов… Этничность формируется и существует в контексте того социального опыта, с которым связаны люди или с которым они идентифицируются другими как члены определенной этнической группы… Интеллектуальная история термина этничность начинается с 1960-х годов, когда этот концепт стал ответом на изменения в постколониальной геополитике и на движения меньшинств во многих промышленно развитых странах. Появление интерпретаций этничности касалось таких разных явлений, как социальные и политические изменения, формирование идентичности, социальный конфликт, расовые отношения, нациестроительство, ассимиляция, и прочих»[1].

Существенным для различения этноса и этничности являются следующие моменты: новые проблемы и задачи (например, разрешение мультикультурных конфликтов, самоопределение диаспор, выстраивание новой этнокультурной политики государства)[2], другое целое (не народ или сообщество в рамках государственности, а группа, сообщество, самостоятельно себя определяющие); не статические, сложившиеся отношения, а динамические; смещение критериев целостности к таким «маркерам», как «идентичность», «границы», «контекст», «определение» и «самоопределение», «репрезентация».

«В современной социальной теории этническая группа рассматривается не столько как заранее установленная и хорошо обоснованная общность, сколько как «сообщество», складывание которого отражает не наличие, а осознанную людьми потребность в принадлежности к коллективу, представленному (в индивидуальном или социальном воображении) как устойчивый и надежный «дом»… Этнические группы, находящиеся в современном контексте, отличаются изменчивостью их основных признаков, а также подвижностью их границ, что позволяет исследователям проявлять особый интерес к происходящим в них этническим процессам, подчиняющимся комбинации действия социальных и культурных причин… Как отмечает Е.Н. Шапинская, «проблема этничности обладает своей собственной дискурсивной территорией, ставя под вопрос официальные версии культуры». Культура предстает как ряд динамических полей, где постоянно идет работа кодирования, перекодирования и ретерриторизации, чем подчеркивается подвижность границ в культуре и социуме[3].

Понятие “этничности” используется для обозначения современных процессов объединения и разделения людей в этнических группах в результате действия механизмов идентичности: идеального отождествления с определенной социальной общностью, разделяющей культуру и регулирующейся системой ценностей, отражающей понимание ее места в обществе. Этничность, определяющая принадлежность к этнической группе, осуществляется через систему этнических признаков: языка, комплекса бытовой культуры, общего представления об историческом прошлом и происхождении, разделяемых условий существования, символики и мифологии… Этнические границы носят концептуальный характер, т. е. проходят не на географической карте, а в сознании людей. Они являются свое-образным “пространством для борьбы и переговоров” между различными группами и внутри их»…

В целом, быстрота изменений в современном мире, включенность всех этнических групп в процессы глобальной коммуникации позволяет рассматривать этничность как процесс, анализ которого может иметь исключительно контекстуальный или ситуационный характер…

По мнению Е.Н. Шапинской, «там, где этничность становится предметом репрезентации, она конструируется как набор значений, который затем входит в культурное и экономическое обращение. Сам акт репрезентации становится продуктивным и конституирующим, хотя он не всегда связан с позитивным проявлением на социальном уровне. Репрезентация становится процессом конституирования субъективности, но она также показывает роль Другого в медиации культурного текста»[4].

Стоит обратить внимание, что смещение в концепции этничности критериев целого не означает отказа от, так сказать, старых «маркеров» (общности языка, истории, культуры, образа жизни и прочее); они продолжают использоваться, но переосмысляются. Переосмысляются и основные категории теории этноса. Например, нация в концепции этничности трактуется как этническое сообщество и организация, характеризующиеся признаками «гражданственности», «культурной идентичности», наличием общего языка и истории[5].

Но почему идентичность? А потому, что в некотором смысле в концепциях этничности именно через процедуру идентичности задается целое. Действительно, в теории этноса предполагалось, что и человек, и этнос обладают константными характеристиками. Если, скажем, речь идет о русском этносе, то исследователи пытаются задать характеристики этой самой «русскости» как на индивидуальном, так и социальном уровнях. Еще Карамзин в «Истории государства Российского» обсуждал (пытаясь осмыслить феномен Ивана Грозного), чем русский народ отличается от немцев, французов и англичан, и пришел к странному выводу, что отличительная черта русского народа – безропотно терпеть от царей, как помазанников божьих, все, что они с ним творят. К этому же роду исследований относится, например, и известная книга Ксении Касьяновой «О русском национальном характере», один раздел которой называется «Этнический характер как тип личности».

В отличие от такого подхода в концепциях идентичности реализуется совершенно другая стратегия исследования. Анализируется процесс установления («определения»), как отдельным человеком, так и этнической группой, своей идентичности, то есть сложный процесс, в ходе которого устанавливается и индивид, и этническая группа (сообщество), и сама процедура установления. В этом процессе, предполагающим общение и диалог, индивиды уясняют, «кто они и что хотят», а этнические группы – «какими особенностями обладают и чем отличаются от других групп и сообществ». Но если это так, если заранее до процесса идентификации и общения ни индивид, ни этническая группа не конституированы, то понятны указанные выше маркеры: «идентичность», «границы», «контекст», «определение» и «самоопределение», «репрезентация». Все эти маркеры лучше понимать как инструменты, а категориально характеризовать как процессы и работу личности. Перейдем теперь от этничности к субъективности.

Можно предположить, что условия современности, а именно, кризис традиционных представлений о субъекте как целостном образовании, разнообразие условий, позволяющих и заставляющих индивида вести себя как разные субъекты, неоднократная смена форм идентичности, осознание роли работы личности и искусственных составляющих субъективного поведения («определений», «самоопределений», «репрезентаций»), и ряда других, которые мы будем анализировать дальше, заставили философов и антропологов развести понятия «субъект» и «субъективность». С последним связана новая методология изучения человека, акцентирующая не константность субъекта и противопоставленность его другим субъектам, а процессы построения себя, смену форм идентичности, трансформации сознания и ряд других. Понятие субъективность отражает современную эпистемологическую и социальную (в смысле становления новых социальных практик) ситуацию в отношении субъекта.

Вторую проблему можно назвать демаркационной. Существует трудность, которую я отмечал в книге «Личность и ее изучение» (2004) и в ряде статей, а именно: пересечение смыслов и значений понятий «человек», «субъект», «индивид», «личность».

Еще в средние века Александр из Гэльса писал, что «каждая личность есть индивид и субъект, но только обладание особым достоинством делает субъект личностью»[6]. Но возможно, кому-то больше известна другая формула – «Индивидом рождаются. Личностью становятся. Индивидуальность отстаивают»[7]. Фома Аквинский: «Индивидуация, соответствующая человеческой природе, – это персональность»[8]. Отталкиваясь от Канта, Фихте наделяет признаком “конституирования себя” индивида, а не личность. «Кто же я, собственно, такой, – спрашивает Фихте, – т. е. что за индивид? И каково основание того, что я – «вот этот»? Я отвечаю: с момента, когда я обрел сознание, я есмь тот, кем я делаю себя по свободе, и есмь именно потому, что я себя таким делаю». «Индивид возможен лишь благодаря тому, что он отличается от другого индивида… Я не могу мыслить себя как индивида, не противопоставляя себе другого индивида»[9].

Анализ философской и научной литературы позволяет выделить три основные трактовки субъекта, которые назову: «эпистемологической», когда субъект понимается как необходимое условие познания и мышления (например, трансцендентальный субъект И. Канта), «натуралистической» – субъект в схеме «субъект-объект», и «расширительной». Примеры второй и третьей трактовки можно найти в статьях В.А. Лекторского в “Новой философской энциклопедии”.

«Активность субъекта, – пишет он, – предполагает внеположенный ей объект. В противном случае она невозможна, как невозможным становится и сам субъект»[10]. «Для современной философии субъект – это прежде всего конкретный телесный индивид, существующий в пространстве и времени, включенный в определенную культуру, имеющий биографию, находящийся в коммуникативных и иных отношениях с другими людьми. Непосредственно внутренне по отношению к индивиду субъект выступает как Я. По отношению к иным людям выступает как “другой”. По отношению к физическим вещам и предметам культуры субъект выступает как источник познания и преобразования»[11].

Нетрудно заметить, что эта последняя «расширительная» трактовка субъекта, составлена из представлений, принадлежащих разным предметам, причем субъект характеризуется как индивид.

Если иметь в виду обычную (обыденную) практику мышления и говорения, то неразумно требовать строгого определения и употребления указанных терминов. Но в рамках науки и философии подобное требование, конечно, осмысленно. Однако даже в трудах отдельных философов и ученых мы наблюдаем другую картину: во-первых, эти понятия довольно часто строго не определяются, во-вторых, они смешиваются, пересекаются, употребляются и понимаются в разных смыслах. С одной стороны, это понятно, поскольку представления о субъекте (личности, индивидуальности) являются базисными, а часто и непосредственными, поэтому и не определяемыми. С другой стороны, цель рационального мышления – постоянно прояснять смысл таких понятий, добиваться ясности и определенности их истолкования.

Стоит рассмотреть и то, как в философии понимается личность, прежде всего, потому что субъективность в расширительном понимании судя по определениям, сближается с личностью.

В XX столетии в ряде направлений философии, а также эзотерических практик личность подвергалась достаточно острой критике. Индивидуализм, считал, например, Н. Бердяев, изжил в новой истории все свои возможности, в нем нет уже никакой энергии, он не может уже патетически переживаться. По сути, для Бердяева речь идет о новом христианстве.

«Мы, – пишет Н. Бердяев, – живем в эпоху, аналогичную эпохе гибели античного мира. Тогда был закат культуры несоизмеримо более высокой, чем культура нового времени, чем цивилизация XIX века». Бердяев убежден, что на смену новой истории идет новое средневековье (отсюда название его статьи – "Новое средневековье"), для которой будет характерно «подлинное бытие Церкви Христовой», «что не может быть сам человек целью человека… Индивидуализм не имеет бытийственной основы, он менее всего укрепляет личность, образ человека. Личность человека может быть вкоренена лишь в универсум, лишь в космос. Личность есть лишь в том случае, если есть Бог и божественное…»[12].

Критикуя представление об индивидуальности, Н. Бердяев имеет в виду свои эсхатологические идеи о метаистории, а также несотворенной свободе. Личность для него – это не психологический феномен, а метаисторический и религиозный, это примерно то же самое, что о Христе говорил Ф.М. Достоевский. На следующий день после смерти своей первой жены, он писал следующее:

«Маша лежит на столе. Увижусь ли с Машей? Возлюбить человека как самого себя, по заповеди Христовой невозможно. Закон личности на Земле связывает. Я препятствует. Один Христос мог, но Христос был вековечный, от века идеал, к которому стремится и по закону природы должен стремиться человек. Между тем, после появления Христа как идеала человека во плоти, стало ясно, как день, что высочайшее, последнее развитие личности именно и должно дойти до того (в самом конце развития, в самом пункте достижения цели), чтоб человек нашел, сознал и всей силой своей природы убедился, что высочайшее употребление, которое может сделать человек из своей личности, из полноты развития своего я – это как бы уничтожить это я, отдать его целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно. И это величайшее счастье»[13].

Интересно, что дзенбуддисты, да и многие другие эзотерики, но совсем с другой стороны, пришли к тому же отрицанию новоевропейской психологической личности. Джидду Кришнамурти в книге «Единственная революция» писал, что все движение сознания, самоощуществления приводит к изоляции, страху и непрекращающейся борьбе за то, чтобы отличиться от других; что «Я» всегда стремится отождествить себя с чем-либо (Богом, обществом, семьей, любимой), но это всего фантастическое построение ума. Получается, что или христианская личность, или дзенская, или же никакой. На самом деле, какая же это личность, у которой "уничтожено я", или личность, вообще отрицающая я, как у дзенббудистов.

Европейские мыслители критикуют новоевропейскую личность с иной позиции, обращая внимание на то, что ее фундаментальные установки на творчество (творения нового), безграничную свободу и реализацию собственных желаний («машины желаний»), вносят существенный вклад в кризис современной цивилизации, разрушая ее. Здесь можно привести два ярких примера: критика личности (кстати, она здесь понимается как субъективность), частично ответственной, как считает М. Хайдеггер, за кризис современности, и критика “человека желающего”, ответственного, как показывает М. Фуко, за раздувание значения в нашей культуре феномена сексуальности.

«Человеческий субъективизм, – пишет Хайдеггер в докладе “Время картины мира”, – достигает в планетарном империализме технически организованного человека своего высшего пика, с которого опускается в плоскость организованного однообразия… Не пресловутая атомная бомба есть как особая машинерия умерщвления, смертоносное. То, что давно уже угрожает смертью человеку и притом смертью его сущности, – это абсолютный характер чистого воления в смысле преднамеренного стремления утвердить себя во всем»[14]. А вот высказывание Фуко о связи сексуальности и установки на реализацию своих желание, идущей еще от гуманистов Возрождения.

«Создав такой воображаемый элемент, каковым является “секс”, -разъясняет Фуко, – диспозитив сексуальности породил один из главнейших принципов своего функционирования: желание секса – желание его иметь, желание получить к нему доступ, его открывать, его освобождать, артикулировать его в дискурсе, формулировать его в виде истины»[15]. Самый “секс” он конституировал как нечто желаемое. И именно эта желаемость секса и связывает каждого из нас с предписанием его познавать, раскрывать его закон… Пусть как особая историческая фигура опыт сексуальности и отличается от христианского опыта “плоти”, все же, кажется, оба они подчинены принципу: “человек желающий”. Во всяком случае, трудно было анализировать образование и развитие опыта сексуальности начиная с XVIII века, не проделывая по отношению к желанию и желающему субъекту исторической и критической работы… чтобы понять, как современный индивид мог получать опыт самого себя как субъекта «сексуальности», необходимо было выявить сначала, каким образом западный человек в течение веков приводился к тому, чтобы признавать себя как субъект желания»[16].

Общим местом стали споры относительно судьбы личности в ближайшей и более отдаленной перспективе. Если одни мыслители утверждают, что в будущем личность уступит место другому типу человека, более интегрированному в социум, преодолевшему свой эгоизм и эгоцентризм, то другие, напротив, предсказывают безграничный расцвет личности и ее творчества.

Установите
приложение, чтобы
продолжить читать
эту книгу
256 000 книг 
и 50 000 аудиокниг
7