Невеста батьки Чухлая

Кто сейчас что-то конкретное знает о Чухлае? «Какой-то бандит…»

А были денечки…

На любом кладбище светловской округи, даже на самом крохотном, давно поросшем горьковатой полынной, непритязательным бересклетом и удивительно терпеливой жительницей засушливых степей – акацией, есть старые кресты. Подгнившие, покосившиеся. Их ставили на скорую руку: под теми крестами покоятся жертвы дикого произвола.

Свою банду Филипп Чухлай именовал «Особой армией». Написал для нее специальный устав и присягу, ввел железную дисциплину. В банду принимали по поручительству родственников, которые, по существу, становились заложниками. У тех, кто пытался порвать с бандой, поголовно вырезалась семья. Была у Чухлая своя система поощрения. Для близких, избранных, – «оклад», для остальных, особо отличившихся, – премии и награды. Выпускала банда и свои собственные деньги, так называемые «письменные обязательства». Ими расплачивались за все реквизированное «для будущей победы».

Банда по тем временам была хорошо вооружена: несколько тачанок со станковыми пулеметами, два пулемета, приспособленные для стрельбы из седла, своя вьючная артиллерия – три горные мортирки австрийского производства. Уже в конце всех событий, когда чухлаевцы потеряли многих убитыми и ранеными, когда из «армии» дезертировало немало уставших от войны и разбоя одиночек, а один «загон» откололся, мы все же разоружили сто двадцать семь человек.

Нередко банда производила налеты сразу в нескольких местах. Это сбивало с толку: где ее искать?

Наш чоновский отряд был меньше банды, вооружен гораздо хуже. Порою не хватало даже патронов. При таком неравенстве сил годах в восемнадцатом – девятнадцатом Чухлай быстро расправился бы с нами. Но в двадцать втором было уже иное время: Советская власть окрепла, ряд экономических мер, особенно замена продразверстки продналогом, примирили с рабоче-крестьянским правительством не только крепкого середняка, но и осторожного зажиточного хуторянина. Многое изменилось в нашу пользу и на международной арене. Часть армии была демобилизована, люди вернулись к земле, на заводы, на шахты. Одним словом, чухлаевщина лишилась даже той пассивной поддержки населения, которая порождается страхом перед безнаказанной жестокостью.

Мы гонялись за бандой, порою настигали ее мелкие группы, уничтожали их, а вот решающей победы одержать не могли. И так весь год. Наконец нам удалось внедрить в банду двух чекистов. Молодой, озорной паренек из местных Леня Соловей сподобился особого доверия, попал в личную охрану Чухлая. Савону Илларионовичу Кряжу повезло меньше. Человек с большим жизненным и чекистским опытом, он занимался ликвидацией бандитизма в Сибири, затем на Житомирщине. Неторопливый, внешне даже медлительный. Седая борода лопатой. Брови густые, кустистые. В далеком детстве Савону Илларионовичу довелось петь в церковном хоре. Может, от тех времен, может, в ссылке, которую отбывал с двумя бывшими семинаристами социал-революционерами, поднабрался церковной премудрости: знал на память почти все церковные службы. Бывало, под хорошее настроение шутя затянет громовым басом: «Господи, помилуй нас!» – мурашки по спине побегут.

Нам казалось, что мы его внедрили в банду довольно ловко. Он выдал себя за одного из тех, кто бежал «от Советской власти из Сибири». Устроился работником к зажиточному хуторянину Сегельницкому. Усердно трудился месяца полтора. У хозяина в банде были сын с зятем. Однажды Савон Илларионович предупредил хозяина о том, что чоновцы на дороге, видимо, готовят засаду: «Своими глазами видел!»

Банда засады избежала, а Савон Илларионович оказался в «армии». Чухлай поставил его ухаживать за обозными лошадьми. Вначале мы думали, что бандит принимает обычные меры предосторожности против пришлого, у которого нет родственников, то есть заложников на случай измены. Однако опытный чекист вскоре заметил, что за ним установлена слежка. Пожалуй, Савону Илларионовичу следовало бы уйти из банды, но тут стала проясняться одна интересная чекистская задумка. У Филиппа Чухлая была невеста Надийка Швайко. Сотворит же черт такую! Отчаянная, как взвод казаков-пластунов. В бою всегда рядом со своим Филиппом, охраняет его шашкой и наганом.

Но вот нам стало известно о серьезных раздорах Надежды с Чухлаем: молодой женщине надоела бродяжья жизнь, потянуло к оседлости, к семейному уюту. Причина для этого была уважительной. Надежда готовилась стать матерью. Чухлай решил отпраздновать свадьбу. Села были обложены специальной данью, собирался «царский подарок невесте и молодому», а заодно пеклось, жарилось, коптилось, гнали самогон. Тут уместно припомнить, что в двадцать первом году был один из самых жестоких недородов. Двести двадцать пять дней – ни капли дождя, сгорело все живое. По селам гуляла голодная смерть, кое-где, как отмечали газеты, ели даже трупы павших животных. Села пустели, люди стремились уйти из донецких сел куда-нибудь подальше. Особенно сильный голод свирепствовал на юге Донбасса. На севере он был не столь жесток. Но все равно и в светловской округе каждое зернышко ячменя и проса считалось божьим даром. А тут корми банду, отрывай кусок хлеба от детей… Ко всему еще – бандитская свадьба. Чоновцы намеревались воспользоваться пьяным разгулом, провести большую операцию. В это время Надежда и повздорила с Чухлаем. Проявляя особую заботу о будущем ребенке, она сказала его отцу: «Годи! Порезвился бычок, пора в ярмо впрягаться. С верными дружками надо уходить в Польшу або в Румынию, остальных послать куда подальше». Чухлай лелеял другие планы, распускать банду не собирался. Но Надежда стояла на своем упорно. В конце «милой беседы» Чухлай с плеча полоснул невесту нагайкой, а она пригрозила выдать всю банду чоновцам. Чтобы Надежда и в самом деле не выкинула фокус, Чухлай приставил к ней двух стражей (личную охрану, как он говорил) – нашего Леню Соловья и бандита по кличке Шоха.

Где-то вскоре у Чухлая появилась новая зазноба. Пошли слухи, что она получает щедрые подарки. Может, Чухлай тем самым хотел укротить Надежду. Но лишь распалил ее. Какую кару она только не сулила милому!

Леня Соловей осторожно предупредил женщину:

– Надежда Степановна, дойдут ваши слова до батьки, может все обернуться бедой.

Леня был на редкость обаятельным парнишкой. А как он пел! (За то пение Чухлай сделал чекиста своим поверенным.) Быстро привыкла к Лене отвергнутая Чухлаем невеста. В ту трудную минуту ей нужен был верный, преданный друг. Чутким женским сердцем она угадала в Лене настоящего человека. Позовет, бывало, его к себе, попросит:

– Заспивай, Леню, про то, як козак обидел дивчину…

Играет он на гармошке, тихонько, нежно подпевает, а она плачет.

Как-то Надежда говорит своему стражу:

– Хочу я посмотреть на разлучницу. Достань мне коня и напои Шоху.

Леня на это пошел бы, но Савон Илларионович не разрешил: «Чухлай с тебя потом три шкуры спустит, рисковать не имеем права. А помочь ей все-таки надо. Найди причину, отправляйся к Чухлаю. Остальное Надежда сама сделает, а коня я ей приготовлю».

Пошутила красавица Надежда с Шохой, улыбнулась раз-другой, чарку поднесла, он и забыл обо всех самых грозных наказах Чухлая. Раскис, стал выкрикивать, что он-де один по-настоящему любит Надежду и если она захочет, то они сей момент убегут на край света. Зелье, подсыпанное в самогонку, подействовало. Надежда в седло и – к сопернице. Явилась за полночь, высадила раму, влезла в окно. Соперница пальнула в нее из ружья, впрочем, не попала. Это подлило масла в огонь. Надежда отделала очередную любовницу своего возлюбленного нагайкой так, что та на всю жизнь осталась заикой. Стража, напившегося дурмана, Чухлай вознамерился собственноручно приколотить длинными гвоздями к сосне на опушке (пусть вороны выклевывают очи!), но ретивый Шоха вовремя сбежал.

Леня Соловей остался вне подозрения. По крайней мере, так казалось и ему, и Савону Илларионовичу. Но какое-то недовольство песенником, который без вызова приехал в штаб, у Чухлая осталось.

«Рейд» Надежды к сопернице произвел на Чухлая большое впечатление. Филипп Андреевич сделал попытку примириться с невестой. Две ночи и два дня продолжалось их счастье, а потом опять вся любовь полетела в тартарары. С присущей ей прямотой Надежда предъявила ультиматум:

– Семьей обзаводишься. Не гоже семейному-то якшаться с разными харцизяками.

Она сделала отчаянную попытку оставить Чухлая только для себя, двое суток не выпускала его из хаты. Одолев Надежду в «рукопашной схватке», вырвался он на крыльцо – физиономия в крови, губа разбита. Кричит: «Зарублю такую-сякую!» А Надежда – за ним следом. В ночной длинной рубашке, черные волосы чуть не до пят. В руке – наган. Яростно злая, кричит истошно, как это делают поселковые бабы, кем-то кровно обиженные: «Я тебе не такая-сякая! Я – мать твоего ребенка! Тронешь еще пальцем – застрелю, как пархатого кобеля!» И для большей убедительности пальнула в небо.

Леня Соловей посоветовал своей хозяйке:

– От греха подальше уехали бы, Надежда Степановна, в родную Александровку… Проведали бы матыньку. Скучает, поди.

Она ему в ответ:

– Зелен ты, кобзарюшка, как озимка в листопаде! Что ты знаешь про любовь? Налили в душу жидкого золота! Не остудишь! Не могу я без моего Чухлая, застил он собою весь белый свет. Милее его только тот, которого ношу под сердцем. Уйду я – Чухлай порастет шерстью, как дикий кот, вконец осатанеет. Он же видит: из всей его затеи вышел пшик, а покориться судьбе не желает – заела молодца гордость. И лютует, готов из каждого выпустить кровушку, да я при таком деле вишу у него на руках. А отлучусь – что будет?

Посоветовавшись с опытным чекистом, Леня Соловей выбрал момент и завел с Надеждой разговор на деликатную тему:

– Надежда Степановна, коль вы уж так умираете за батькой, то подойдите к нему с тылу.

– Что-то я тебя, кобзарюшка, не разумею, – насторожилась Надежда.

– Ежели Филипп Андреевич не могут расстаться с отрядом, то сделайте так, чтобы отряд расстался с ним. А одному-одинешеньку куда податься? К вам.

Надежда удивленно глянула на него. Поманила к себе. А когда он подошел, крепко сжала в локтях его руки и потребовала:

– В очи мне дивись, да не отвертайся!

Он стоял не шелохнувшись. В тот момент решалась судьба и его, и Кряжа, может быть, даже судьба кровавой войны, все еще гулявшей по округе.

– Эх, кобзарь-жаворонок, – проговорила Надежда, – давно ты у меня за свою доброту на подозрении. У нас здесь как? Попал человеком, а немного погодя, глядишь, озверел. А вот тебя наша жизнь, как вода круглый камень, только круглее делает. Смотрю на твои голубые глазенки и дивуюсь, какие они лучистые, ну хоть бы трошечки замутил их страх! Словно майская росиночка, будто ты про людскую жизнь знаешь радужную тайну. А ну как я доложу Филиппу Андреевичу про нашу беседу? Припоминаю, сколько ты в бою в чоновцев ни стрелял, не то что убитым, никто раненым не упал. А Чухлай говорил: «Чекист к нам затесался…»

Леня Соловей тряхнул золотистым, словно ячменная солома по осени, чубом, возразил:

– Не доложите, Надежда Степановна!

– Это по какой такой причине? – удивилась та.

– Да по той простой: меня корили добротою, а куда дели свою? Ее же у вас пуда на два больше! Упрятали на дно сердца, а она потянулась к солнышку, дала побеги: хочется вам, и плачь тут слезами солеными, хочется приложить малое дите к груди, и чтобы его отец глядел на вас обоих и улыбался от счастья. А вы понимаете, пока Филипп Андреевич хороводится с бандой, такому не бывать. И только я могу помочь вашей большой беде.

– Ох и хитер же ты, кобзарюшка, – засмущалась неожиданно молодая женщина. – По виду – зелень зеленая, а мудр, как старая сова: берешь под самый корень. Да не под главный! Филипп Андреевич так завинился перед людьми, что ежели и покается, а покаявшемуся половина простится, то второй половины все равно на петлю хватит. И выходит, к моему счастью не тебе протаптывать дорожку. Беги-ка, кобзарюшка, нынешней ночью к своим чекистам, завтра я про все доложу Филиппу Андреевичу.

Леня свое:

– Нет, Надежда Степановна, не побегу ни этой ночью, ни следующей.

– Или у тебя вторая жизнь в запасе? – удивилась Чухлаева невеста.

– Одна! И как озимая пшеничка в листопаде: только-только начала куститься… Я люблю песни, люблю бегать утренней зарей босым по росе, люблю, когда встает солнышко и его славит все живое: птахи и травинки, зверушки и люди. Девчат еще не любил… Наверно, не встретил свою, вот такую, как вы, красивую-красивую и… хорошую.

Леня смотрел прямо в глаза Надежде. Она не выдержала лучистого взгляда. Отвернулась.

– Уйди, кобзарюшка… Исчезни… Ты – песня, ты – человечья радость, а Филипп Андреевич – моя боль, моя горькая жизнь, моя безутешная утеха. При любом разе его выберу, тебя загублю.

Леня в ту ночь не сбежал, остался в бандитском логове. Утром как ни в чем не бывало приходит к невесте батьки Чухлая:

– Спою я вам песню, Надежда Степановна…

А она своим глазам не верит.

– Ой, кобзарюшка, мне не до шуток… Послала за Филиппом Андреевичем. То он ко мне приходил, целовал рученьки-ноженьки, уговаривал, теперь я его молю о милости. Сердце, как коноплю о чесало, распустила на ниточки.

– Вот я и полечу его, – говорит Леня.

Присел на скамейку, растянул гармошку. Поплыла по хате тоскливая песня. Как едучий табачный дым, в глазах вытравила слезу, вцепилась в душу – вздохнуть-крикнуть не дает. «Гуляв по степу Карачун-разбышака…»

Надежда выбила гармонь из рук песенника – и об угол скамейки. Меха растянулись, гармонь затянула одну бесконечную ноту: а-а-а… Надежда сорвала со стены шашку и рубанула по гармошке. Надвое! Потом каждую половинку – в лапшу.

Тут и входит в хату Чухлай. Понял все по-своему, выбил шашку из рук невесты:

– Уже и на Леху кидаешься!

Леша поясняет ситуацию:

– Я ей пел песню о черном участье разбойничьей невесты. Надела на шею монисто из золотых монет, а они обернулись капельками крови, и каждая капля плачет человечьим голосом.

Надежда оторопела: такое – в лицо Чухлаю. А у батьки глаза уже набухли гневом, насупился – туча тучею, вот-вот выхватит маузер и всю обойму – в смельчака. Чтобы отвести беду, нависшую над Лешей, она крикнула Филиппу Андреевичу в лицо:

– Ну что, милок, будешь распускать банду или погодишь, пока твои дружки не откупятся тобою за твои и свои злодеяния?

Он знал, что однажды может такое случиться: вывернут руки за спину, скрутят вожжами и выдадут гэпэушникам. Боялся такого оборота, и вот Надежда ткнула в самое сердце злой правдой. Задрожал Чухлай, как затравленный гончими вконец обессилевший старый волк, огрызнулся:

– Раскаркалась! Прижгу язык каленым железом! – и стремглав в двери.

Постояла Надежда, озираючись, посреди хаты. Порубанная в клочья гармонь… Торчит из-под кровати рукоятка шашки. Подошла, ткнула ее носком – подальше с глаз. Процедила сквозь зубы:

– Иди, кобзарь! Надумаю – позову.

Два дня думала. Зазвала к себе, заперла хату изнутри на засов.

– Садись! – показала на лавку.

Но потом долго сидела не шелохнувшись.

– Что ты за человек, Леня, – наконец вздохнула Надежда, – дивуюсь я на тебя… Хлопец и есть хлопец. Усы еще не подружились с бритвой. Тебе бы на вечерницах озоровать с девчонками… А ты какой-то не от мира сего. Вот стыдно мне перед тобою за свою жизнь, словно перед родным отцом за какую-то пакость. А я тебя могла порубать шашкой або выдать Филиппу Андреевичу с головой. Почему этого не сделала!

Леня поясняет:

– Ну порубали бы меня або батька Чухлай замучил – все равно за мною как была, так и осталась бы жизнь: поля с пшеницей, села и города с людьми, небо с солнцем и птицами. А что за Чухлаем? Пропасть. Черная и бездонная. Шага шагнуть назад некуда. Вот и не подняли вы руку на жизнь: на мою, на свою, на жизнь вашего детеночка.

– Может, ты и прав, – согласилась Надежда. Она опять надолго ушла в себя, раздумывая над тем, что сказал Леша. И сделала вывод, казалось бы совершенно не вытекавший из его слов: – Какую полюбишь, будет счастливая-счастливая.

Леня смутился:

– Давайте, Надежда Степановна, поговорим о вашем деле.

Она возразила:

– Нет, кобзарюшка, не могу я с тобою про свои дела. Ты по годам мне как бы младший брат. Как же я тебе открою свои бабьи обиды и желания? Для такого разговора нужон человек постарше. Кто над тобою начальник? Не побоится прийти ко мне, пущай приходит.

Леня привел Савона Илларионовича.

При виде степенного седобородого ездового у Надежды глаза полезли на лоб.

– И этот святой старец тоже гэпэушник? – Она набросилась на него возмущенная: – Да как же ты тогда отпевал усопших? Как исповедывал раненых? Умирали, надеялись, что ты им отпустил грехи, а ты ихние души заложил черту!

Готовясь стать матерью, она вдруг потянулась к богу, который, по ее разумению, мог творить добро и зло. Она страстно желала добра и своему будущему ребенку.

Савону Илларионовичу действительно иногда доводилось заниматься в банде делами «божьими».

Кряж, пряча улыбку в седые усы, ответил:

– Как откажешь умирающему в последней просьбе? «Исповедуй, Савон Илларионович, облегчи муки». Я и утешал, как умел.

Надежду охватило великое сомнение:

– Сколько же душ ты так-то загубил! И под мою подбираешься? Я тебе все, словно на духу, выложу, а ты меня на кресте разопнешь! Христопродавец!

Разуверившаяся в людях женщина не хотела слушать никаких доводов Лени и Кряжа, прогнала обоих прочь.

А на следующий день побывала у Чухлая и в категорической форме потребовала, чтобы вместо Лени прислал кого-нибудь другого, а то она такого свистуна может запросто застрелить.

Подозрительность Чухлая стала болезненной, и он решил от обратного: «Не нравится часовой – значит, такой и должен быть». Он понимал, что уже никаких общих интересов у банды нет, и надеялся лишь на то, что страх и ненависть хоть как-то собьют людей вокруг него.

Поуспокоившись, прикинув на досуге, что к чему, Надежда опять позвала Леню:

– Ежели ты и вправду не холуй Филиппа Андреевича, то приведи ко мне своего начальника из отряда. Деду не верю. Перевертыш: то чекист, то поп, то еще кто… Обдуривал умирающих: нет для него святого.

Жизнь молодой женщины зашла в тупик. Кто она, Надийка Швайко? Ни мужняя, ни вдовая. Вот родится ребенок у невенчанной. Кто он? Байстрюк! Нагулянный. Признает Филипп Андреевич свое дите или отречется? Женщину вконец измучила неопределенность, она хотела одного – чтобы у нее в жизни было все как у людей.

Старшим над Леней по оперативной работе был я. Прикинули мы с Карауловым, что к чему, решили – мне отправляться к Надежде Швайко. Если она поможет разоружить банду, то сделает великое дело.