Десять лет назад

Мы сильны.

Мы невероятно сильны, хоть иногда и кажется, что это не так. И что бы ни произошло, какие бы мысли нас ни посещали, в нас заложено огромной силы желание жить. Если нужно – преодолевая. Если нужно – сражаясь. Даже когда всё плохо и всё вокруг окрашено тьмой – мы хотим жить. Кто-то – чтобы продолжить борьбу и превратить «плохо» в «хорошо», кто-то – повинуясь инстинкту.

Ведь кто бы что ни говорил, мы приходим, чтобы жить, а не умирать.

Желание жить делает нас необыкновенно сильными, однако нереальность сна диктует собственные правила и отменяет любые, даже самые главные законы. Даже инстинкты. Нереальность сна способна сделать беспомощным уверенного в себе человека; заставить записного силача страдать от неспособности поднять спичку; сломать упрямца с несгибаемым железным стержнем внутри. Нереальность сна легко меняет белое на чёрное, называя ложью то, во что ты искренне веришь, и отбирая надежду, когда жизнь твоя держится только на ней. В нереальности сна…

Или в его реальности?

Ведь сон – часть нашей жизни. Пусть нереальная, но часть. И как понять, в реальности или нереальности рвётся тончайшая нить, что удерживает твою жизнь? В реальности или нереальности тебя оставляет надежда, вынуждая смириться и принять неизбежное? В реальности или нереальности ты сдаёшься и твои лёгкие наполняются солёной морской водой, а тело медленно, но неотвратимо идёт ко дну? В реальности или нереальности останавливается взгляд и тебя накрывает ужас неотвратимости приближающегося конца? Страх овладевает тобой – снова, и ты вдруг понимаешь, что уже переживал его, что яркий, пронзительно острый, всепроникающий ужас уже превращал тебя в визжащий сгусток невыносимых страданий. Эта смерть уже была твоей, но привычки переживать её не выработалось, потому что смерть, даже повторяющаяся, не умеет становиться обыденностью. И сколько бы раз смерть не являлась, каждый будет как первый. И лишь потом, проснувшись и осознав себя не лежащим на морском дне, ты вспомнишь, что этот ужас накрывает тебя не впервые, превращая жизнь в пытку.

Ту жизнь, которая кажется реальностью.

Всю жизнь.

Столько, сколько ты выдержишь. Согласишься выдержать. Сумеешь выдержать. Ужас будет с тобой так долго, пока ты не сломаешься. Или не найдёшь выход из той тьмы, что накрывает и днём, и ночью. А как его найти – выход?

Что может стать выходом?

Вода вливается в лёгкие очень естественно. Без сопротивления. И становится частью тебя. Разрывает лёгкие. Естественно. Убивает тебя. Ужас переполняет, и кажется, что всё идёт как обычно. Не привычно, но обычно. Ты снова переживаешь смерть. Как в первый раз. Однако есть отличия, которые замечаешь не сразу: на этот раз поверхность кажется ближе, гребки получаются мощнее, а охватывающий ужас – сильнее. Если, конечно, можно оценивать уровень ужаса.

Болят уши, в них что-то давит. И глаза болят, наверное, от соли. Или от слёз. И не получается их закрыть. Ты не можешь смотреть на себя со стороны, а картинка не имеет привычной чёткости. Она размыта от того, что в реальности глаза не приспособлены смотреть под водой. Или от соли. Или от слёз.

Или от того, что в этот раз всё по-настоящему.

И вода вливается в лёгкие не во сне, а потому что борьба закончилась. Потому что сначала мощные, необычайно сильные рывки ни к чему не привели и постепенно становились всё более и более вялыми, судорожными, не сильными, но суетливыми. Не случилось смирения или принятия, в реальности инстинкты работают, даже если ты их не «включаешь» – случилось поражение в честной борьбе. Всё, что можно было сделать – сделано, но вода уже в лёгких.

А слёзы – на глазах.

«Вот и всё».

И чем глубже уходишь, тем сильнее рвёт изнутри. Зато исчезает страх – заканчивается вместе с паникой. Это не принятие смерти – это сама смерть. Осмысление её прихода в последних проблесках сознания. Понимание её неотвратимости. Перед глазами мелькает… нет, не жизнь, а череда прожитых смертей, прочувствованных смертей, повторяющихся, как в первый раз. Их было столько, что неожиданно приходит мысль:

«Наконец-то…»

Больше никаких повторов. Никакого ожидания. Никакого липкого страха перед каждой ночью, перед гнетущим, загоняющим в депрессию ощущением, что однажды реальность и нереальность смешаются во много раз виденное.

Смешались.

«Наконец-то…»

Неожиданная мысль приносит облегчение, пред которым отступают и боль в груди, и солёные слёзы, и даже страх. Облегчение, которое плавно превращается в обволакивающую тьму. И всё исчезает, потому что там, во тьме, ничего не существует. Ни страха, ни волнения, ни боли, ни обиды – ничего.

«Наконец-то…»

Как же хорошо уйти, чувствуя облегчение, а не ужас.

«Теперь всё так, как должно быть…»

Или не так?

Потому что последняя, самая жалкая, едва обозначенная попытка сделать гребок к поверхности, неожиданно даёт результат! Рука едва шевельнулась, но появилась сила совершить невозможное и расцепить объятия тёплых волн, ставшие объятиями самой смерти. Появилась сила оттолкнуться от дна, вырваться и выжить. Но как? Не важно! Выжить! Выскочить на поверхность, ничего не видеть, но знать, что на поверхности. Ещё не дышать, но знать, что на поверхности. Знать, что смерть ушла, пожала плечами и ушла, не стала смотреть, как из лёгких выливается вода. Такая неестественная часть тебя. Долго ничего не чувствовать, а потом найти себя на берегу, на округлых, разогревшихся на солнце камнях. Под ясным, безоблачным небом. Жадно дышать, потом долго, до боли, кашлять и снова дышать. Очень жадно. Желая вдохнуть весь воздух реального мира.

А потом увидеть внимательный взгляд. И услышать тёплую фразу, произнесённую тёплым голосом:

– С возвращением.

И понять, что смерти нет.

И понять, ещё не знать, но уже не сомневаться, что кошмаров больше не будет. Они ушли.

18 февраля, суббота

Главное отличие настоящего выходного дня заключается в том, что с постели тебя поднимает не будильник. И не звонок с требованием срочно явиться на Петровку или выехать на место преступления. Выходные, которые начинаются так – не настоящие, они лишь имитируют день без работы.

Настоящие выходные – это твоё и только твоё время.

Так Феликс думал раньше, когда в его жизнь вошла Криденс и с ней распорядок Вербина впервые за долгое время приобрёл черты, близкие к нормальным. Теперь же имитацией ему стали казаться те выходные, которые раньше назывались настоящими – имитацией нормальных будних дней, в которых есть работа, а значит – смысл. Вербин не перестал отказываться от сверхурочных, хотя зарабатывал более чем достаточно, подменял друзей, хватался за любую возможность занять дни, которые раньше с нетерпением ждал, потому что теперь его личное время ничем не заполнялось. И чем бы Феликс ни пытался себя занять – читал, играл, ездил к друзьям, разбирался с текущими проблемами «Грязных небес», ему не удавалось справиться с пустотой, возникшей после смерти Криденс. Вербин её отпустил – на Байкале, когда понял, что теперь они с Криденс стоят в разных водах. Но заполнить появившуюся пустоту не смог. И потому отдавал себя службе. От души, не надрываясь – Феликсу действительно нравилось быть детективом, и он с удовольствием тратил на расследование всё возможное время, оставляя себе только на сон, «Грязные небеса» и редкие встречи с друзьями. Потому и предложил Крылову отправиться на квартиру Виктории Рыковой в субботнее утро, в его честный выходной. Крылов охотно согласился. То ли оказался таким же трудоголиком, как Вербин, что вряд ли, то ли Анзоров предупредил молоденького опера, что если встреча с Феликсом не состоится как можно быстрее, продление доследственной проверки окажется под большим вопросом.

– Очень рад познакомиться.

– Ты ещё скажи: «для меня большая честь», – проворчал в ответ Вербин, пожимая протянутую руку.

– А что не так? – растерялся Крылов.

– Как в американском кино.

– Я пытался быть вежливым.

– Э-э… – Феликс осёкся. Затем нахмурился. А затем широко улыбнулся: – Ты прав, извини.

– В чём прав? – Теперь молодой оперативник окончательно растерялся.

– Я отвык от такого оборота, – объяснил Вербин. – Со мной давно никто не знакомился… гм… нет, пожалуй, вот так: давно никто не радовался, знакомясь со мной.

– А ребята «с земли»?

– Их я почти всех знаю, а новенькие появляются не слишком часто.

– Я что, один на всю Москву? – пошутил Крылов.

– Ага. – Вербин счёл, что нормальный контакт восстановлен, и поинтересовался: – Нет желания перейти на «ты»?

И понял, что опять смутил молодого коллегу.

– Честно говоря…

– Хорошо, значит, будем на «вы».

– Но вы говорите, как вам удобно, – торопливо произнёс Крылов. – Хотите на «ты» – пожалуйста.

– Я не начальник и не руководитель, мы – коллеги, вместе работаем над делом. Я – постарше, но не настолько, чтобы требовать особенного отношения. Поэтому или мы оба говорим друг другу «ты», или оба говорим друг другу «вы».

– Хорошо, тогда… может, позже вернёмся к этому вопросу?

– Договорились. – Феликс кивнул на подъезд: – Идём?

– Нужно дождаться участкового и понятых.

– Работаем по правилам?

– Работаем по всем правилам, – серьёзно ответил Крылов. – Не хочу, чтобы появились ненужные подозрения.

– Можно и так. – Вербин достал сигарету и щёлкнул зажигалкой. – Тогда я покурю.

И улыбнулся, бросив быстрый взгляд на лейтенанта. Среднего сложения, с виду не крепыш, но явно не слабак, ростом Иван Крылов был под метр восемьдесят, но рядом с Феликсом, с его без шести сантиметров два, высоким не выглядел. Лицо у Крылова оказалось круглым, щекастым, а усики, которые Иван растил на верхней губе, солидности ему не добавляли – были слишком редкими. В целом, Крылов выглядел добрым, не добродушным, а именно добрым человеком, что, в общем, неплохо для дознавателя.

– Знакомый район. – Феликс сделал глубокую затяжку и пояснил: – У меня здесь когда-то близкий друг обитал, много вместе тусовались.

– Понятно. – Крылов улыбнулся, отчего на его щеках появились ямочки. – А я решил, что вы здесь живёте.

– Нет, я недалеко от работы.

– Любите ходить пешком?

– Ага.

Виктория Рыкова снимала квартиру на 7-й Кожуховской улице, в старом доме, затерявшемся в тихих дворах старого района. В сезон двор зеленел деревьями и кустами, разбавляя ими мёртвый городской камень, но сейчас мог похвастаться только голыми ветвями, да высокими сугробами, молчаливыми свидетелями снежной зимы. И, разумеется, машинами мог похвастаться, которые владельцы пристраивали вокруг сугробов.

– Можно вопрос? – помявшись, спросил Крылов, когда Вербин докурил сигарету примерно до середины.

– Хоть десять, – улыбнулся Феликс.

– А можно будет честный ответ?

– С этим сложнее, но я постараюсь.

– Понятно. – Ваня вздохнул, а затем выпалил: – Вы приехали закрыть дело?

– Дела ещё нет. – Вербин знал, что этот вопрос молодой оперативник задаст обязательно, и заранее продумал ответ. – Проводится доследственная проверка.

– Извините за неточную формулировку. – Если Крылова и смутил ответ, виду он не подал. Наверное, решил, что достаточно терялся в начале разговора. – Вы приехали, чтобы Анзоров мог с чистой совестью не открывать дело?

– Я приехал разобраться, – твёрдо произнёс Вербин, глядя молодому коллеге в глаза. – Сейчас, Иван, вы один против всех. В том числе против своего начальства, а это, поверьте, не самая лучшая позиция для начала карьеры. Вам рекомендовали не суетиться и принять устраивающую всех версию суицида?

– Намекали, – ответил, после довольно долгой паузы, Крылов.

За это время Вербин успел докурить сигарету, бросить её в урну и раскурить следующую. А заодно понять, почему молодой оперативник попросил быть на осмотре участкового и понятых – не хочет давать даже малейшего повода для прекращения расследования.

– Почему вы не прислушались к совету?

– Потому что если я прав, то здесь произошло убийство. – Иван сопроводил ответ недоуменным взглядом. – Убийство, Феликс. Разве в этом случае можно на что-то намекать? Или прислушиваться к советам? Убийство нужно расследовать.

– Невзирая ни на что?

– Да.

Горячность Крылова произвела на Вербина хорошее впечатление. При этом он понимал, что её порождала молодость коллеги, и искренне надеялся, что со временем позиция Ивана не изменится – невзирая ни на что.

– Я приехал, чтобы понять, имеются ли основания для ваших подозрений, – с прежней твёрдостью продолжил Феликс. – И если вы правы и Викторию Рыкову действительно убили, Анзоров откроет дело, а я займусь его расследованием.

– А если вы решите, что убийства нет?

– Тогда вы, Иван, получите крепкий втык от своего руководства, но я об этом не узнаю, потому что буду читать материалы другого уголовного дела.

– Понятно.

Любимая присказка Крылова Феликсу «не зашла». Против самого слова он ничего не имел, но частое повторение его обесценивало. Во всяком случае, по мнению Вербина.

– Если вы решите, что девушку убили, привлечёте меня к расследованию?

«Вот ведь мальчишка!»

Феликс с трудом сдержал улыбку и ответил очень серьёзно:

– Обещаю.

– Спасибо.

– А пока расскажите, пожалуйста, своими словами, что здесь и как?

– Вы не читали материалы? – вновь изумился Крылов.

– Читал. Но я хочу послушать их в вашем исполнении.

– Зачем?

– Хочу узнать, не допустил ли я ошибку, пообещав привлечь вас к расследованию.

Молодой оперативник замер, пытаясь понять, что имеет в виду Вербин, а когда понял – слегка нахмурился:

– То есть я должен беспрекословно исполнять…

И это тоже было ожидаемо: некоторым молодым офицерам туманит голову ощущение собственной значимости. Им кажется, что они всегда правы и лучше всех знают, как нужно делать – что и приводит к внутренним конфликтам. И Феликс хотел посмотреть, действительно ли Иван верит в насильственную смерть Виктории Рыковой или же его противостояние с начальством вызвано исключительно упрямством. И молодостью.

– Нет, вы не должны беспрекословно исполнять, – плавно перебил оперативника Вербин. – Вы можете задавать любые вопросы, уточнять детали и высказывать своё мнение относительно любых запланированных действий. Но если после обсуждений и уточнений приказ не отменён – вы обязаны его исполнить.

– Понятно. – Крылов вздохнул, но рассказ не начал – уставился на приближающегося мужчину в джинсах и короткой зелёной куртке. – Это…

– Я знаю, кто это, – снова перебил его Вербин. И протянул руку: – Доброе утро, Ровшан.

– Вспомнил меня? – улыбнулся в ответ мужчина. – Приятно. Доброе утро. – Затем последовал кивок Крылову: – Привет.

– Здравствуйте, – отозвался молодой оперативник, пожимая начальнику руку. Своему начальнику, потому что звали плечистого брюнета Ровшаном Пашаевым, и он занимал должность заместителя начальника убойного отдела окружного УВД. С Вербиным Пашаев пересекался два года назад, во время обычного расследования обычного убийства, и ничем тогда не выделялся – исполнительный, спокойный, не лезущий на первые роли. Феликс его запомнил только потому, что машинально запоминал коллег, с которыми его сводила служба, – на будущее.

С какой целью Ровшан решил понаблюдать за происходящим, пока оставалось неясным, однако факт его появления говорил о том, что с делом Виктории Рыковой не всё так просто, как кажется на первый взгляд. А что именно непросто – покажет время. Пока же Вербину оставалось наблюдать и делать выводы.

– Выходного не жаль? – добродушно поинтересовался он, раскуривая очередную сигарету.

– Интересно ведь, с чего вдруг небожители суицидом заинтересовались, – лёгким тоном отозвался Пашаев.

– Небожители в других местах обитают. У нас, на Петровке, обычные опера.

– Все, кто не на «земле» – небожители.

– Как скажешь. – Вербин выдержал короткую паузу и рассказал: – Иван как раз вводил меня в курс дела.

– Ты не читал материалы? – удивился Пашаев. И, как показалось Феликсу, обрадовался столь пренебрежительному отношению к делу.

– Хочу услышать, правильно ли я всё понял, – с прежним благодушием ответил Вербин, намекая, что «догадка» Ровшана насчёт пренебрежения верна. – Послушаешь со мной?

– Конечно.

И Крылов, слегка сбиваясь в присутствии сразу двух старших, начал:

– Девушку, то есть потерпевшую… в смысле – жертву, зовут… звали… Рыкова Виктория Александровна, двадцать два года, студентка. Приехала в Москву из Самары, поступила на бюджет. Эту квартиру снимала с момента приезда, квартира принадлежит друзьям семьи, которые брали с Рыковой весьма умеренную плату.

Кожухово, район, конечно, не центральный, но и не окраина, и «умеренная» плата здесь не каждому студенту по карману.

– Откуда у Виктории деньги? – спросил Вербин, доставая записную книжку.

– Родители у неё не миллионеры, но вполне обеспеченные люди, помогали. А в последнее время она стала неплохо зарабатывать.

– Место работы мы знаем?

– Так точно.

– С родителями была встреча?

– Да. – По тому, как Иван ответил и как при этом вздохнул, Феликс сделал вывод, что встреча получилось тяжёлой. Что неудивительно.

– Они знали о психологических проблемах дочери?

– Нет.

– Уверен?

– Мы их спрашивали.

– Психи не любят о себе распространяться, – обронил Пашаев.

Само утверждение вопросов не вызывало, но то, как Ровшан его произнёс, Феликсу не понравилось. Пренебрежительно произнёс, высокомерно, так дилер говорит о своих клиентах-наркоманах. Иван, судя по взгляду, испытал те же чувства, что Вербин, однако делать Пашаеву замечание никто из них не стал. Феликс выдержал паузу и продолжил расспросы:

– С владельцами квартиры говорили?

– Да, конечно, мы их в первую очередь вызвали.

– И как?

– Что как? – не понял Крылов.

Ровшан хмыкнул, но Вербин не обратил на него внимания и объяснил молодому оперативнику, что имел в виду:

– Поскольку владельцы квартиры – старые друзья семьи, между ними и Викторией могли установиться доверительные отношения, а значит, они могут знать о жизни девушки больше всех. Это делает их ценным источником информации, но при этом даёт высокую вероятность возникновения конфликта.

– Какого конфликта?

– Бытового, – пожал плечами Феликс. – У них есть сын подходящего возраста?

– У них дочь.

– Дочь общалась с Викторией?

– Нет, она сильно младше.

– Глава семейства?

– Вы имеете в виду, мог ли он положить глаз на девушку?

– Я имею в виду, что необходимо проверить все возможные варианты. Вы лично говорили с владельцами квартиры?

– Наблюдал.

Логично: настолько «зелёному» оперу такой разговор никто не доверит.

– Ваше мнение?

– Оно действительно вас интересует?

– Других источников информации у меня сейчас нет.

– Понятно. – Крылов покачал головой: – Мужик, ну, то есть владелец квартиры который, выглядел расстроенным, по-настоящему расстроенным, я ему поверил.

– Хорошо. – Вербин сделал пометку в записной книжке. – Теперь вернёмся в квартиру. Викторию нашли в день смерти?

– Примерно через три часа после того, как она умерла, – вставил своё слово Пашаев. Судя по всему, ему стало скучно просто переминаться рядом.

– Кто-то пришёл? – обратился к нему Феликс. – К Виктории должен был кто-то прийти?

– Не совсем. – Ровшан кивнул на Крылова. – Он продолжит.

Ну, да, Пашаев обозначил начальственное присутствие и снова впал в начальственную неподвижность. Вербин вопросительно посмотрел на молодого оперативника.

– Тревогу забила подруга Рыковой – Ксения Шарова, – сообщил Иван.

– Они снимали квартиру на двоих?

– Нет.

– Просто подруга?

– Одногруппница, с первого курса знают друг друга. И дружат… дружили.

– Что заставило подругу заволноваться?

– Шарова сказала, что они договорились встретиться примерно в девять вечера, когда Шарова будет возвращаться с работы по проспекту Андропова, но Рыкова не звонила сама и не отвечала на звонки.

– Виктория могла передумать.