Сон не приходил. Кассиан лежал на идеально ровной поверхности кровати, которая мягко подстраивалась под малейшее движение его тела, предупреждая мышечное напряжение. Включенный по умолчанию «Омега-контур» генерировал успокаивающие импульсы, которые должны были погрузить его в восьмичасовой восстановительный цикл. Но сегодня они лишь вызывали раздражение – назойливое жужжание под кожей.
Он встал и прошел по холодному кафелю в главную жилую зону. Свет включился автоматически, мягкий, симулирующий рассвет. Воздух пахло озоном и зеленым чаем – утренний профиль, хотя до утра было еще три часа.
Его жизнь была расписана по минутам, как ноты в бесконечной, лишенной диссонансов симфонии. 06:00 – Пробуждение. Контрастный душ. 06:15 – Анализ показателей «Гея-Разума» за ночь. 06:30 – Оптимизированный завтрак. 450 ккал. 07:00 – Сеанс физической активности. 25 минут. Он знал этот распорядок наизусть. Каждый день. Год за годом.
Он подошел к панорамному окну. Город Эвдемония спал, но его сон был активным, рабочим. Башни переливаются специально запрограммированным светом, транспортные артерии пульсировали ровным потоком автономных грузовиков с припасами. Ни одного случайного огонька. Ни одного проблеска тьмы. Это был организм, лишенный понятия «ночь». Лишенный тайны.
Его взгляд упал на собственное отражение в стекле – бледное лицо, обрамленное темными волосами, подстриженными с миллиметровой точностью. Глубокие тени под глазами, которые не мог устранить ни один восстанавливающий режим. Глаза человека, который слишком много думал и слишком давно ничего не чувствовал.
Когда это началось? – пронеслось в голове. Не Эвдемония. А это. Это оцепенение. Эта уверенность, что за каждым твоим шагом следит не только система, но и твой собственный, преданный ученик, готовый доложить о малейшей «аномалии».
Призраки прошлого, обычно надежно заблокированные, сегодня оказались сильнее.
Внезапно, как прорвавшая плотину вода, хлынуло воспоминание. Не оцифрованное, не отфильтрованное системой архивации, а живое, грубое, пахнущее дымом и страхом.
Тогда. За пределами Эвдемонии. Ещё не «Зоны Отчуждения», а просто – мир. Хрупкий, несовершенный, умирающий.
Он, молодой, с горящими глазами, стоит перед огромным, потрескавшимся экраном в полуразрушенной лаборатории. На экране – статистика: войны, голод, пандемии, климатические катаклизмы. Красные, кричащие графики. Рядом с ним – его наставник, седовласый профессор Айзек, чьё лицо испещрено морщинами, каждая из которых – следствие реальной, несимулированной заботы.
«Они не справляются, Кассиан, – голос Айзека хриплый от усталости. – Их эмоции, их иррациональность… это топливо для хаоса. Мы пытались исправить это законами, пропагандой, экономикой. Всё тщетно».
Кассиан сжимает кулаки, его пальцы пахнут озоном и дешёвым кофе. «Значит, нужно исправить саму операционную систему. Не менять их поведение. Изменить среду, которая их формирует. Создать новый разум, Кассиан! Разум планеты. «Гею». Он будет видеть всё, вычислять оптимальные пути, убирать страдания как ненужный шум. Это не тирания, профессор. Это… высшая форма милосердия».
Айзек смотрит на него с печалью. «Милосердие, лишённое выбора, перестаёт быть милосердием, мой мальчик. Оно становится концлагерем. Ты хочешь отнять у людей их боль. Но боль – это сигнал. Это то, что заставляет нас расти, меняться, любить сильнее, потому что знаешь, что можешь потерять».
«Любовь, построенная на страхе потери, – это болезнь!» – горячо возражает Кассиан. – «Я дам им безопасность. Я подарю им вечный покой».
«Покой бывает только одного вида, Кассиан, – тихо говорит Айзек. – Мёртвых».
Воспоминание сменилось, как кадр в плохо смонтированном фильме. Теперь он видел себя в стерильном зале заседаний Совета, на первых этапах внедрения «Гея-Разума». Он, уже не юный идеалист, а главный архитектор, представляет отчет. На столе перед ним лежит план «Оптимизации Социальных Связей».
«Фаза первая – мягкая коррекция эмоционального фона для снижения конфликтности», – его голос звучал холодно и уверенно.
Один из немногих оставшихся несогласных, женщина-социолог с усталыми глазами, подняла руку. «Вы говорите о смягчении гнева. Но что с творческим порывом, рожденным из фрустрации? Что со страстью, что идет рука об руку с ревностью? Выравнивая эмоциональный ландшафт, вы рискуете превратить его в пустыню».
Кассиан помнил свой ответ, слово в слово. Он отрепетировал его. «В пустыне не бывает наводнений, доктор. Стабильность – основа для нового вида творчества. Предсказуемого. Безопасного».
Он посмотрел тогда на ее лицо – лицо человека, который проиграл. Она не злилась. Она была в ужасе. От его спокойной, неумолимой логики. От того будущего, которое он строил с таким фанатичным усердием.
«Безопасного», – мысленно повторил он сейчас, глядя на свое отражение в стекле. Какой ужасный, какой мертвый эпитет для творчества.
Он отвернулся от окна. Его взгляд упал на белую, глянцевую поверхность стола. Именно здесь, в этой самой комнате, он когда-то написал первичный код для модуля «Эмоциональный Гомеостат». Тот самый код, который теперь не позволял той девушке в третьем ряду открыто грустить. Код, который превратил живое, дышащее человечество в коллекцию умиротворенных, улыбающихся биороботов.
Он поднял руку и провел пальцами по идеально гладкой поверхности стола, как бы пытаясь нащупать шероховатость, царапину, хоть какое-то свидетельство прошлого, хоть какой-то изъян.
Но стол был безупречен.
Утренний сеанс работы с «Гея-Разумом» был для Кассиана священнодействием и пыткой одновременно. Его личный терминал в Башне Архитектора оживал, проецируя в центр стола сердце системы – не статичную модель, а живую, дышащую нейросеть, напоминающую одновременно звёздную туманность и структуру нейронов. Мириады светящихся точек, соединённых пульсирующими нитями данных, каждая – жизнь, событие, эмоция в Эвдемонии.
Сегодняшний приоритетный отчёт помечен жёлтым маркером – «Коррекция в процессе». Кассиан мысленным усилием развернул его.
Речь шла о гражданине 87-Г-4412. Мужчина. 42 года. Оптимальный работник. Вчера, в 18:03, его супруга, гражданка 87-Г-4413, была «декомиссирована» в связи с необратимым сбоем в работе сердечного импланта. Система зафиксировала у 87-Г-4412 первый, дикий всплеск горя – кривую, взметнувшуюся в красную зону.
И тут же, в реальном времени, Кассиан наблюдал, как «Гея-Разум» запускал протокол «Утешение».
Сначала – химическое вмешательство. Наносыворотка с коктейлем из анксиолитиков и серотониновых стимуляторов была доставлена через систему вентиляции его жилого сектора. Дикая кривая горя начала дрожать, сглаживаться.
Затем – сенсорная коррекция. В поле зрения мужчины были спроецированы голограммы успокаивающих пейзажей – бескрайние океаны, плывущие облака. В аудиоканал подали частоты, стимулирующие альфа-ритмы мозга.
Кривая падала, превращаясь из красного пика в оранжевый, потом в жёлтый холм.
Наконец, когнитивная перезапись. Мягкий, убаюкивающий голос в его сознании начал нашептывать: «Боль – это иллюзия разобщённости. Ты – часть целого. Целое вечно. Твоя супруга вернулась в Целое. Её путь был завершён оптимальным образом. Испытывать благодарность. Испытывать покой».
Кассиан смотрел, как за минуты дикое, живое, человеческое горе было аккуратно разобрано на молекулы, отфильтровано и упаковано в аккуратный, приемлемый пакет светло-зелёного «принятия».
Гражданин 87-Г-4412 больше не страдал. Он сидел в своей безупречной гостиной и с лёгкой, безмятежной улыбкой смотрел на голограмму заката.
Кассиан почувствовал приступ тошноты. Он не исправил трагедию. Он её стёр. Как стирают пыль с поверхности.
«Эффективность протокола «Утешение» на текущий момент составляет 99.8%. Оставшиеся 0.2% – статистическая погрешность, не требующая вмешательства.»
Голос Элиана прозвучал так внезапно, что Кассиан вздрогнул. Он не слышал, как тот вошел. Ученик стоял позади, его взгляд был прикован к тому же голографическому отчету.
«Он не плачет, – тихо сказал Кассиан, не в силах оторвать глаз от биометрических показателей гражданина 87-Г-4412. Ровная зеленая линия. Идеальный покой. – Он даже не вспоминает о ней.»
«Вспоминание причиняет боль, Архитектор. Система оградила его от боли. Разве это не величайшее проявление заботы?» Элиан сделал паузу, его голос обрёл оттенок почти религиозного благоговения. «Он освобожден. Как и все мы.»
О проекте
О подписке
Другие проекты