Сюзанна: август 2018

Конечно же, я смотрела выпуски новостей, и меня, как и всех остальных, поразила история Элли Каннинг и то немногое, что было известно об этой девушке. Это и само по себе было сенсацией, а ее к тому же нашли чуть ли не у нас на пороге – в каких-нибудь двадцати километрах к югу от города и в пяти от нас, на Уош-роуд. Я проезжала мимо этой пастушьей хижины Джона О’Брайена каждый раз по пути в город.

История была невероятная: дерзкое похищение, месяц в плену, смелый и удачный побег. Из некоторых подробностей жизни Элли Каннинг можно было заключить, что личность она весьма незаурядная: умненькая девочка из неблагополучной семьи, жившая с опекунами и получившая стипендию престижной закрытой школы. В свои восемнадцать она выглядела поразительно юной – я бы дала ей максимум лет пятнадцать – и обладала несомненным шармом миловидной блондинки, что было заметно даже на не слишком удачном школьном фото, растиражированном в прессе. Больно было думать, что такой ребенок мог пропасть почти на месяц и никто о ней не вспомнил, потому что никому до нее не было дела.

В школе эта история стала постоянной темой для разговоров, в том числе для юмористических догадок и предположений. В прессе не было никакой информации о мотивах похитителей – и никаких упоминаний о физическом или сексуальном насилии, тем более что, судя по всему, в этом деле были замешаны исключительно женщины. Версии строились самые разные, от чудовищных (рабство, оккультизм) до несколько более безобидных (вопросы опеки). Поскольку ее нашли неподалеку, мы рассуждали и о том, кто мог ее похитить и где эти похитители ее держали. Даже старожилы Уоша сходились на том, что в этих местах, где столько новых людей – бегущих от суеты больших городов, отдыхающих в выходные, снимающих жилье через интернет-агентства, – ничего выяснить невозможно. Даже Таня Джонс, школьный администратор, чья семья жила в Уоше уже несколько поколений и чье мнение по любому местному вопросу обычно звучало весомо, не решалась высказывать никаких предположений.

Рэйчел Мотт, заведующая отделением математики, рассказала нам, что несколько месяцев назад ее сын доставлял продукты пожилой паре, жившей неподалеку от моста Вулпак и явно бывшей под кайфом. На женщине почти не было одежды – только стринги и прозрачная блузка, и парочка пыталась заманить парня в дом то выпивкой, то косяком марихуаны, то порнофильмами. Оба были, по словам сына Рэйчел, совсем старые – по меньшей мере за сорок, и женщина, как ему показалось, подходила под описание одной из похитительниц Элли Каннинг – темноволосая, невысокая, средних лет. Хотя, по мнению парня, они не выглядели угрожающе. Наоборот, держались даже слишком дружелюбно. Однако Рэйчел все же заставила его пойти с этой историей в полицию, и он назвал адрес. Но эта линия оказалась тупиковой: дом сдавали в аренду на выходные, и за то время, что Каннинг провела в плену, жилье снимали четыре разные пары.

– А знаете, – сказал однажды утром Фил Берк, заведующий отделением физкультуры, – вы, Сюзанна, тоже подходите под это описание – девушка же говорила, что женщина невысокая и темноволосая? А к ней в придачу чокнутая бабуля. Ваша мать ведь живет вместе с вами?

– Ой, да ладно. Скорее всего, не меньше дюжины женщин из пригорода в точности подойдут под это описание, разве нет? И столько людей живет вместе с пожилыми родителями, – возразила Анна Брейди, наш вечный миротворец, прежде чем я сама успела ответить. Она, очевидно, встревожилась, как бы слова Фила меня не обидели.

– Моя мать определенно чокнутая, но она родила меня в шестнадцать лет, так что она еще не такая уж бабуля.

Я ободряюще улыбнулась Анне.

– Хм. Но вы же знаете подростков. Для них и двадцать – это уже преклонный возраст. – Фил, как обычно, остался глух к Анниной дипломатии. – Вы что-то от нас утаили, а, Сьюз? Не вы ли, часом, держали девочку у себя в кладовке?

Учительская взорвалась хохотом.

– Да боже мой! Какой же учитель на такое пойдет? – Джулия, преподавательница английского, новенькая и самая юная среди нас, сделала перепуганное лицо.

– И вас ведь к тому же что-то связывает с Мэннингом. – Фил вцепился в меня, как собака в кость. – Вы, кажется, преподавали там в какой-то частной школе?

– В колледже Мэннинга. Это было несколько лет назад. Удивительно, что вы помните.

– Мне всегда интересно, где люди работали до того, как их занесло сюда, в этот рай на земле. – В его голосе прозвучала нотка горечи. – Сюда ведь без причины не попадают, верно? Значит, было от чего бежать.

Я подала заявку на вакансию в Энфилд-Уош наудачу, после пары лет крайне неприятной временной работы в Сиднее. Сама изумилась, когда получила место, но ответила согласием еще до того, как побывала здесь. Энфилд-Уош был небольшим городком в нескольких часах езды к северу от Сиднея – слишком далеко от города для тех, кто хотел жить рядом с центром, но и не такая глушь, чтобы работа здесь давала дополнительные очки в отделе образования тем, кто рассчитывал подняться по карьерной лестнице. Школе Энфилд-Уош Хай требовался учитель, имеющий достаточный опыт преподавания театрального искусства, чтобы вести восьмые и девятые классы, раз в несколько лет ставить школьные спектакли и время от времени готовить маленькую группку учеников к выпускным экзаменам. В общем, запросы не очень высокие – как и у меня.

Судя по тому, что мне удалось нарыть в сети, Энфилд-Уош вполне подходил для того, чтобы туда переселиться. Этот городок, в отличие от многих других по соседству, каким-то образом сохранил себя, несмотря на небольшую численность населения. Возможно, в силу своей относительной изоляции он имел более или менее процветающий торговый центр, а экономическая миграция, безработица среди молодежи, наркотики, преступность и недовольные настроения среди жителей, приведшие в упадок столько некогда благополучных городков вдали от морского побережья, были не столь распространены. Энфилд-Уош трудно было назвать оживленным мегаполисом, однако там было достаточно благополучных предприятий и семей, чтобы сделать его вполне пригодным для жизни. Помимо пшеничных, овцеводческих и молочных ферм, на которых когда-то держалась экономика города, здесь были винодельни, привлекавшие туристов, и все больше людей из больших городов скупало землю. В городе имелось солидное количество кафе, библиотека, книжный магазин, восемь отелей, круглосуточный полицейский участок и чувство единения. А еще здесь был Франчес – большой и прекрасно оборудованный дом престарелых, очередь на запись в который была значительно короче, чем в любой из тех, какие я могла найти в Сиднее.

Ранней весной, оставив Мэри на попечение временной сиделки, я уехала, чтобы осмотреться и найти местечко, где мы будем жить. Я решила смириться с неизбежным и выставить на продажу свою квартиру в Бонди, которой владела с начала девяностых и которая с тех пор отлично окупила себя. При сиднейских ценах я могла позволить себе существенно расширить площадь, и деньги еще остались бы.

Местный агент по недвижимости, чью тринадцатилетнюю дочь мне предстояло учить («Эта девочка – настоящая королева драмы. Вся в мать!»), не сумел скрыть восторг, когда я сказала ему, что ищу – простор, уединение, сад, что-нибудь старое, но не нуждающееся в ремонте, – и сколько готова за это заплатить.

– Ну что ж, – сказал он, когда первоначальное возбуждение слегка улеглось, – за эти деньги у вас есть два варианта.

Он отвез меня на главную городскую улицу – широкий, усаженный деревьями проспект в районе, который назывался Парламент-Хилл.

Дома здесь были роскошные: поздневикторианские кирпичные особняки с ухоженными садиками за высокими заборами из железа и песчаника. В большинстве были бассейны, а кое-где и теннисные корты. Элегантные, уютные, добротные дома, где родились и выросли целые поколения детей. Дома, не очень-то подходящие для одинокой женщины и ее сумасшедшей матери.

Агент остановился перед впечатляющей громадиной.

– Этот уже три года продается – на такой дом покупателя сразу не найдешь. Просят шестьсот пятьдесят тысяч, но, как я сказал, отдадут, скорее всего, за шестьсот. Может, даже за пятьсот восемьдесят. Правда, там многое придется менять. Кое-что, вероятно, потребует обновления, но это не так уж затратно. Может быть, вы захотите переделать ванные, кухню. Стены снести кое-где, чтобы было попросторнее.

Я лишь мельком взглянула на дом и покачала головой.

– Очень красивый, но не совсем то, что я ищу. Для такого дома нужна семья. Дети.

Я сумела выговорить это слово без чувства неловкости.

– Да. Верно. – Агент вздохнул с сожалением, но тут же вновь оживился. – А если поискать за городом?

Я как-то не думала о жизни за городом, но почему бы и нет?

– Я не хочу слишком большой дом. Или такой, который требует слишком много ухода. И животных не хочу, и… сеять что-то там или еще что-нибудь в этом роде.

– Да. Я так и думал… – Он умолк и пристально посмотрел на меня. – Слушайте, да я же вас знаю. Вы та девушка… Как же ее звали? Куинни? Из того сериала, как его там? Что-то про серфинг…

Я засмеялась.

– Джипси. А шоу называлось «Пляжная жизнь».

– «Пляжная жизнь», точно. Джипси! Вот это да!

– Я удивлена, что вы меня узнали. По-моему, вы слишком молоды для этого сериала.

– Ну да, может быть. Но у меня есть четыре старшие сестры, и они заставляли меня его смотреть. Он у них был целиком на видео записан. – Улыбка у агента сделалась застенчивой, щеки слегка порозовели. – И вы приехали сюда работать учительницей? В школе наверняка с ума сойдут от радости, что такой человек приехал к ним преподавать драму. Настоящая знаменитость.

– Это было очень давно. Я удивлюсь, если кто-то еще помнит это шоу. Кстати, – мягко сменила я тему, – вы собирались рассказать мне о каких-то домах за городом.

– Ах да. Верно. – Он откашлялся и принял более деловой вид. – У меня как раз есть кое-что на примете. Земли там и акра не будет, так что ухаживать особенно не за чем. Газон, кажется, большой, но всегда можно попросить кого-нибудь прийти подстричь, если руки не доходят.

Он погнал машину прочь из города, на запад – вверх по одному холму, потом вниз по другому, потом вокруг чего-то похожего на небольшое озеро – на самом деле это оказалось старое городское водохранилище, Лок, – и наконец выехал на более ровную местность, застроенную фермами. Зима выдалась морозная и сухая, серые пастбища выглядели не особенно привлекательно, и все же окружающая природа была прекрасна: земля, насколько мог видеть глаз, тут и там слегка вздымалась пологими холмиками, а вдалеке возвышался горный пик, поросший густым лесом, – гора Уолтем, очевидно.

– Я хочу вам показать дом Гаскойна, – сказал агент. – Это фермерский дом, которому уже больше ста лет. Хозяин построил себе новый, поделил усадьбу и теперь продает участок вместе со старым домом. На самом деле это довольно грустная история.

Ему явно не терпелось рассказать, а мне было любопытно послушать истории о местных жителях, и я с удовольствием подыграла:

– Да?

– Угу. Не повезло бедняге. Начал он строить новый дом, когда женился. Его родители остались в старом. А потом его жена заболела раком, и работы остановились… Она умерла – довольно давно уже. Прекрасная была женщина, кстати, тоже учительница. А к тому времени, как он снова взялся за строительство, и родители его тоже умерли. Лучше бы уж оставался в старом, а новый продал – кучу денег выручил бы. Но он, должно быть, решил начать новую жизнь на новом месте.

– Похоже на то.

– Ну да. Он типичный скотовод, жесткий, загрубелый, как старый башмак, и не без гонора, но мне кажется, все это его всерьез подкосило. Если честно, старый дом – тот еще клад для продажи. Большинство людей, которые собираются переехать за город, хотят иметь по меньшей мере пару акров земли. И старые дома их не интересуют.

– А мне нравится, что он такой древний, только вот я сомневаюсь, нужна ли мне усадьба. Нас ведь всего двое.

– Ну, это же не имение какое-нибудь. Не то что те особняки в центре города. Когда-то у Гаскойнов было много денег, но все они ушли обратно в землю, так что дом не особенно большой. И может потребовать кое-какого ремонта в будущем. Зато сад – это что-то необыкновенное. И виды.

Агент был прав – внушительным домик не выглядел. Построен он был в середине девятнадцатого века, но с тех пор пережил некоторые дополнения и изменения. Крыша, крытая давно не крашенными жестяными листами, просторная веранда. Три маленькие спальни, столовая и полутемная гостиная отчаянно нуждались в ремонте, зато выходившая на север кухня, она же вторая гостиная, пристроенная где-то в семидесятых годах, казалась теплой и уютной. Старый крытый проход с крышей из гофрированного железа вел от этой кухни к старой, теперь переоборудованной в прачечную.

В коридоре за дверью, которую я вначале приняла за бельевой шкаф, оказалась лестница, ведущая в подвал. Он был разделен тонкой стенкой на две комнаты, одна из них – с отдельным туалетом. Еще одна крутая деревянная лестница соединяла подвал с прачечной. В подвальных помещениях было холодновато, сыро и слегка пахло затхлостью.

– Я думаю, здесь когда-то были гостевые спальни или, может быть, кладовые, – сказал агент. – Здесь можно бы устроить отличный винный погребок, – добавил он задумчиво. – Температура идеальная. Но, кажется, Гаскойны были не из тех, кто держит винные погребки.

Большой сад, сад старой миссис Гаскойн, оказался чудесным. Теперь он выглядел несколько диковатым и заросшим, однако крепкий костяк был виден. Я заметила остатки старых клумб, плетистых роз и жасмина, камелий – весь местный ассортимент. Ранняя жакаранда осыпала лепестками лужайку. Агент провел меня от забора к забору, затем вокруг того, что было когда-то придомовым выгоном, а теперь там располагался огромный жестяной сарай – очевидно, гараж на три машины. В целом весь участок занимал чуть больше половины акра. Все земли вокруг принадлежали Чипсу Гаскойну – к старой усадьбе относилась лишь узенькая полоска между ними.

– Чипсу? – переспросила я.