Конечно, когда эту тему начали затрагивать в британской печати, то и в других странах не могли не отреагировать. Начиная с 24–25 июля во французских газетах, например, появились статьи в духе «неожиданная вылазка врага», «попытки отвлечь союзные армии внезапным нападением с востока» и т. д. И с обязательным рефреном – не сдадимся, одолеем и так далее.

Но бесконечно это продолжаться не могло. Особенно после того, как к освещению событий подключился и печально известный Дэвид Уркварт. В своих публикациях, в присущей ему манере, согласно своей идее фикс, он вопил: «доколе наше правительство, подкупленное петербургским золотом, будет ещё и позволять подкупать аналогичным образом китайцев и японцев, чтобы они нападали на наши владения? Или недалёк день, когда Николай купит и Индию, и мы проснёмся однажды, и узнаем, что все навабы и все наши командующие служат ему, и нам там более ничего не принадлежит?».

На очередном парламентском заседании – 30 июля 1854 года – Абердин вынужден был огласить информацию о появлении неизвестной страны, чтобы утихомирить шквал обвинений со всех сторон хоть на время…

Дебаты разразились нешуточные! Одни спрашивали «и что теперь делать», другие кричали «зачем было столько скрывать», третьи требовали немедленно огласить всю информацию…

Урквартовы обвинения прекратились только совсем ненадолго, на день-два буквально, затем возобновились уже с новым лейтмотивом: «бездарное и подкупленное руководство иностранными делами допустило нападение неведомой державы, и даже сейчас всё ещё не посылает делегацию, чтобы скорее привлечь её на нашу сторону и покончить с проклятым врагом одним ударом».

После официального подтверждения в Лондоне вынуждены были дать свои скупые комментарии и все остальные европейские правительства. Турцию, конечно, заверили, что «её не бросят точно, и будут защищать до конца».

Ну а в Петербурге только-только – спустя полтора месяца – добрались наконец фельдъегерские сообщения, отправленные при первых воздушных разведках над Сибирью и Дальним Востоком 10–12 июня. Первоначально им не слишком поверили… до момента, когда 7–8 августа получили сведения о заявлении Абердина – кружным путём, через нейтральные страны.

Между тем, в Национальном комитете (правительстве) Лиенбаня 7 августа 1854 года происходило заседание – уже не паническое и экстренное, как в первые дни, а более упорядоченное. Решался вопрос: какой быть политике по отношению к внешнему миру.

Итог короткой дискуссии, окончившейся полным согласием, подвёл председатель:

– Итак, полная изоляция – невозможна. Да, мы можем технически существовать автономно или почти автономно. Но… мы уже ведь вмешались во внешние дела. Не следить за тем, что происходит в результате наших действий, было бы в высшей степени неразумно. Обладать возможностями, превосходящими всё, о чём жители иных стран могли бы только мечтать прежде, и держать их исключительно при себе, скрывать, например, давно известную нам надёжную защиту от бешенства… чем мы тогда будем, в принципе, отличаться от чванливых и жадных милордов?

Естественно, вмешиваться в войны без необходимости прямой мы, как и прежде, не станем. Но именно поэтому нам нужно как можно скорее донести и нашу точку зрения, известные нам факты, до внешнего мира. Очень важно, например, в кратчайший срок организовать в нейтральных странах демонстрацию готовящегося документального фильма о положении дел – чтобы у Британии не получилось мобилизовать общественное мнение и представить наши действия в Гонконге и на море как неспровоцированное, беспричинное насилие.

14 августа 1854 года лиенбанский самолёт – уже не с пленными, а с делегацией и всем, необходимым для показа фильма – прибыл в Берлин. Конечно, открытый визит стал настоящим фурором, однако цель была достигнута только условно. Да, довольно многие, увидевшие этот материал, были возмущены, но… правительство и влиятельные круги остались при своём мнении: как и раньше, интересы Пруссии требуют политики благосклонного нейтралитета (фактически – неявной поддержки) англо-франко-турецкого блока.

Аналогичный результат был и в Австрии, а в Сардинском королевстве даже не стали принимать другую делегацию, потому что король Виктор-Эммануил и его правительство превыше всего ставили возможность объединения Италии вокруг себя, чего невозможно было сделать без английской и/или французской поддержки.

В Дании кинопоказ вызвал куда более сильный отклик – немало ещё оставалось людей, помнивших, как британский флот громил Копенгаген в 1801 и 1807 годах. В Швеции публика отреагировала несколько сдержаннее, чем в Дании, однако в целом настроения «за нейтралитет» укрепились.

В США обнаружилось явное разделение: на Юге равнодушных или даже презрительно относящихся к «этим жёлтым» предсказуемо было намного больше, чем на Севере.

Естественно, ни о какой демонстрации ленты во Франции или Англии речи не шло. В обоих странах пресса высмеивала «жалкие потуги какими-то глупыми картинками оправдать захватнические устремления».

Не фурор, а фурорище

Естественно, независимо от отношения к содержанию документального фильма, сам факт предъявления звуковой киноленты – в 1854 году! – не мог не произвести сенсации. Журналисты, деятели театра, да вообще все – горячо обсуждали эту тему. На кинопоказы шли уже даже просто ради того, чтобы «увидеть ЭТО». Немало коммерсантов сразу стало искать возможности вложиться во внезапно появившийся вид искусства, выяснять, на каких условиях можно организовать если не съёмки, то сами демонстрации.

Стоит заметить, что привезли и некоторое количество других фильмов, художественных. Однако они вызвали у публики пусть и горячий интерес, но в итоге многие остались недовольны или изрядно разочарованы. Помимо того, что сюжеты явно были в духе совсем иной культурной традиции, так ещё и из страны, почти на целый век опережающей их собственные. Характерные реакции таких людей предсказуемы: «недопустимая степень вольности… полное неуважение к семье… подрыв устоев… чудовищно неприличная одежда» и т. д.

Впрочем, было немало вещей, вызывавших куда более жгучий интерес, чем кинематограф. Конечно, «гвоздём программы» стали сами самолёты. Узнать о них побольше, увидеть вживую, кто только не стремился! Привезённый запас популярных брошюр об этой технике разобрали везде буквально за минуту.

Своеобразным популярнейшим «аттракционом» стали демонстрации телефонов: пришлось даже ввести строгое правило – сказал тому, с кем пришёл, пару фраз на расстоянии, выслушал ответ, уступи место следующему.

С вечера до утра – новые толпы: на этот раз желающих посмотреть на электрическое освещение. Пришлось даже срочно присылать пару дополнительных самолётов с горючим для дизель-генераторов.

Репродуктор, транслирующий передачи лиенбанского радио, тоже привлекал всё новых слушателей. Правда, не всех их вёл обычный интерес – шли и сотрудники цензурных ведомств, и просто «благонамеренные граждане»; убедившись, что это не шутка, начинали думать, «как быть с подобной новинкой и не станет ли она орудием всяких карбонариев, это ведь не книга и даже не газета, тираж не уничтожишь».

Однако больше всего интереса проявили к радио не цензоры даже, а дипломаты. Буквально через считанные часы после начала демонстрации его возможностей в каждой столице – Берлине и Вене, Копенгагене и Стокгольме, Мадриде и Вашингтоне – приходили представители ведомства по иностранным делам и интересовались, «сколько стоит купить такую штуку для нашей прямой связи с зарубежными правительствами и обучить наших людей с ней обращаться?».

Следом за ними тянулись представители военных ведомств, судовладельцы…

Были ли недовольные этой ситуацией, появлением нового государства? Да, конечно. И это были не только влиятельные круги Англии и Франции, не только ультраконсерваторы. Очень сильное раздражение испытывала польская эмиграция. Причём сразу по нескольким причинам.

Для начала – что очевидно – появление Лиенбаня стало новостью №1, а они сами отошли глубоко на третий план. Даже самые благосклонные к ним дипломаты и чиновники разных государств заняты были совсем иной заботой.

Далее, противодействие Англии – пусть даже на Тихом океане и по своим особым причинам – воспринималось ими как «косвенная помеха восстановлению Речи Посполитой».

Ещё сказывалась банальная зависть. «Ну почему? Почему эти азиаты свалились к нам, а не преуспевающая и вольная ойчизна?».

И, наконец, прямой отказ продавать какое-либо оружие – даже со ссылкой на то, что «мы как ответственная держава, пока не разберёмся, что к чему, минимум два года никаких вооружений и подобного передавать никому не будем» – только усилил негативные настроения ещё больше…

"Глухой телефон"

Подсылаемые делегаты пробовали уговаривать, просили сделать исключение, ссылались на «свою борьбу за свободу» и т. д.

Состоялся даже примечательный диалог – в Женеве, 1 сентября 1854 года. Один из авторитетнейших деятелей эмиграции, отличавшийся, как считалось, особым даром убеждать, вновь вышел на контакт с лиенбанскими представителями. Привожу с мыслями одной из сторон.

– Почему вы не продадите нам хотя бы немного винтовок и этих, как их… пулемётов?

– Вам уже объясняли, что мы не поставляем никому оружия до начала 1856 года, таково решение нашего правительства – так как иначе мы потеряем статус нейтральной державу.

– А ваши действия в Гонконге?

– Мы защищаем жителей Китая от британской наркоторговли.

«Какое нам дело до этих жёлтых. Впрочем… можно сыграть на том».

– Мы тоже защищаем цивилизацию и тоже хотим возродить нашу страну – так же, как вы желаете возродить близкий вам Китай!

– И как же будет выглядеть цивилизация вашей страны, если вы её восстановите?

– Мы станем щитом Европы от московитского варварства!

– То есть религиозное и национальное равноправие в вашу программу не входит?

«Проклятые демократы! Поганые хлопы! Одно слово – Азия! Им не понять нашего благородного шляхетского духа».

– А вы бы предоставили равноправие англичанам, если бы они сами, всем своим островом и иными землями, вошли в вашу державу?

– Естественно.

«Конечно, какого ещё ответа можно было бы ждать».

– Вы понимаете, что, когда мы восстановим Речь Посполитую без вас, то уже не будем вашими союзниками?

– Это ваше право. Но сначала восстановите свою страну – не на словах, а на деле. Кстати, если вы такие уж мудрые защитники цивилизации, а против вас варвары – отчего же потеряли её, а теперь не можете сами возродить?

«Хитёр, хлоп. Думает на коварных вопросах подловить. Не выйдет!»

– У нас нашлись предатели, а враги были слишком сильны…

– И теперь вы слоняетесь по Европе, а вами крутят ради своих комбинаций из Парижа и Лондона…

– Придёт и наше время!

– Вот уже шестьдесят лет прошло. Не пора ли оставить несбыточную надежду? Всё равно, даже если страна с тем же названием «Речь Посполитая» вновь возникнет, по сути она будет уже иной…

– Независимость нам нужна в первую очередь, а всё остальное потом!

– А нам ваша независимость зачем?

– Позвольте… Вам что, не нужно дружественное государство?

– Мы стремимся налаживать дружественные отношения с уже существующими государствами, а не изобретать новые.

– А если какое-то государство очень дикое и деспотическое, истинный наследник монгольских ханов?

– В таком случае это государство должно быть реформировано и преобразовано.

«Проклятье, мы говорим на разных языках».

– То есть никакой помощи?

– Да.

Стоит заметить, что не все захваченные в Гонконге, в других «экстерриториальных» городах, в самом Китае и даже на двух британских военных кораблях охотно возвращались в Великобританию. Так, даже один из видных чиновников из окружения гонконгского губернатора твёрдо решил остаться в Лиенбане – как только узнал, что тут его диабет не проблема. Немало матросов военных и торговых судов, познакомившись поближе с порядками в местном флоте, с бытовыми условиями на нём – приняли такое же решение. И, разумеется, это касалось только английских и отчасти шотландских жителей. Ирландцы, на долю которых приходилось, например, от 15 до 25% личного состава экипажей военных и гражданских кораблей (в основном на низших должностях), практически полностью отказались от возвращения. «Тут не бьют и не издеваются специально».

Вскоре, как раз в конце августа – начале сентября, в Ханой прибыли официальные делегации Франции и Великобритании. Если французы просто зондировали почву, то у англичан была чёткая инструкция – хотя и выразить недовольство, но вести себя максимально корректно и постараться склонить новую силу к союзнической поддержке. Или, хотя бы, договориться о покупке вооружений. «Будь у нас десяток-другой аэропланов, мы бы быстро поставили точку в войне… Впрочем, если не захотят их продавать, стрелковое оружие, артиллерия, или эти… рации – тоже были бы очень полезны».

Однако подобная инициатива сразу натолкнулась на последовательное неприятие. Британцам чётко объяснили, что в Лиенбане не собираются нарушать нейтралитет.

Диалог при этом был краткий, но очень насыщенный:

– Правительство её величества знает об установке вашей политики – защищать население разных стран от опасностей. Хотя мы не разделяем вашу оценку ситуации в Китае и считаем недопустимыми ваши действия по прекращению мирной торговли, но смеем обратить ваше внимание на другую ситуацию, где целой стране грозит большая опасность. Щупальца петербургской политики грозят захватить Турцию, а затем Персию, после чего отнять у нас Индию…

– Предположим. И что дальше?

– Неужели Национальный комитет Лиенбаня настолько слеп и глух, что не признаёт этой грозной опасности для целых народов?

– Наше правительство в курсе о тех неравноправных договорах, которые правительство её величества давно уже заключает с Оттоманской Портой. И считает, что даже полная «смена хозяев» в ней точно не сделает, как минимум, положение хуже для турок.

– Но мы стоим на почве цивилизации и порядка, а враг несёт смерть нашей цивилизации. Если казацкие отряды ворвутся в нашу Индию…

– И как давно она ваша, и при каких обстоятельствах стала? Впрочем, можете не отвечать: мы в курсе, знаем также о том, каковы результаты вашего правления там…

После такого оставалось только холодно распрощаться.

Восприятие на разных уровнях

Уже несколько ранее, как и во все другие государства мира, в Англию и Францию (через нейтральные страны) были переданы несколько радиостанций с полным комплектом инструкций. Это сделали ради элементарного удобства дипломатических контактов – чтобы не устраивать лишние дальние перелёты и не гонять корабли впустую. Поэтому на этот раз представители обеих делегаций сразу передали в свои столицы полученные ответы. Опасений не было: скрывать от принимающей стороны тезисы, которые она же и озвучила, не имело смысла.

Разумеется, самые важные сведения – собственные оценки и прогнозы – европейские дипломаты «радиоволнам» не доверили. Их отправили по старинке, на корабле. Но уже не на случайном пароходе, а на специально зафрахтованном для таких целей лиенбанском теплоходе: возможность сократить время доставки корреспонденции до трёх недель стоила дорого. Впрочем, судно не ходило в рейсы только ради переписки. Им охотно пользовались официальные делегации в обе стороны, а также коммерсанты, спешившие завязать перспективную торговлю. Места выкупали и отдельные корреспонденты – одни везли в редакции громкие репортажи, другие искали на месте материал для будущих сенсаций.

Стоит заметить, что именно представители прессы (вернее, издатели газет) были одними из первых, кто заинтересовался радиосвязью. Поэтому уже в сентябре 1854 года в ряде изданий появились приёмники – чтобы вовремя следить за лиенбанскими передачами. А ещё 19 сентября 1854 года один из британских грузовых пароходов, спешно оснащённых радиостанцией по инициативе судовладельца, оказавшись во время пересечения Индийского океана в затруднительном положении, вовремя связался с другим радиофицированным судном…

Буквально на следующий день после того, как этот случай был описан в газетах, произошла разительная перемена. Теперь всякий моряк, намеревавшийся наняться на то или иное судно, сперва спрашивал не о плате, не о пайке, а о том, есть ли на нём радиостанция. Лиенбанские радиотехнические предприятия оказались завалены заказами, а инженеры и мастера трудились на износ. Между тем в других странах, «узнавшие общий принцип» инженеры торопливо готовили развёртывание хотя бы примитивного производства радиоламп и искровых передатчиков – но до появления первых таких изделий должно было пройти не меньше года, а то и двух.

Сенсация сенсацией, а бои по расписанию… но не до конца

И всё же, даже на фоне столь стремительных перемен, ни одно государство не собиралось отказываться от прежних устремлений: их лишь подгоняли под новые условия. Поэтому высадка союзных войск в Евпатории 13 сентября 1854 года состоялась – почти так же, как и в нашей реальной истории…

С этого момента как раз, однако, всё пошло «не так». К тому времени Лиенбань сумел договориться с афганским эмиром – и самолёты-разведчики дальнего радиуса действия регулярно вылетали с полевого аэродрома где-то в окрестностях Герата, чтобы контролировать обстановку. (Напомним, в «той» реальности Крымской войны не было, там вообще вся история шла иначе, а если бы и была война, то всё равно контроль необходим генеральному штабу).

И происходящее очень сильно лиенбанцам не понравилось…

Настроение у них оказалось крайне негативным.

– И чего этим англичанам и французам надо? Чего ради они так упорно лезут вперёд? Уж не собираются ли…? Ну уж нет!

Один из министров возразил:

– Они же заявляют, что собираются противостоять распадению Турции…

– И вы всерьёз верите, что они подлинно заботятся о благе турок?

20 и 21 сентября 1854 года авиаразведка сообщила о сражении под Альмой, о победе англо-французских войск и об их наступлении вперёд. Даже нескольких снимков Севастополя с высоты хватило, чтобы понять – он слабо укреплён и не имеет солидной армии. Потом, до 17 октября, разведка ежедневно показывала, что обе противостоящие стороны усиливают позиции, готовясь к бою. Лиенбанское правительство 20 октября обращается к четырём противостоящим державам с предложением объявить прекращение огня на 72 часа – для переговоров о перемирии. Никто, однако, не согласился на это.

Последующее противостояние также шло «в одни ворота» буквально, как и в нашей истории. Лиенбанское правительство было слегка раздражено неуступчивостью противников. Однако вмешиваться пока не собиралось, рассчитывая удержаться на своей позиции привычного нейтралитета. Так продолжалось довольно долго.

Всё изменилось в мае 1855 года. Разведка быстро сообщила об обстреле Керчи союзной эскадрой и об её взятии штурмом. Если прежде противостояние как-то укладывалось в «нормальные» военные рамки – атака на флот, на крепости, на главную военно-морскую базу – то теперь ситуация напоминала явную экспансию.

29 мая поступает доклад об обстреле английской эскадрой деревни Геническ – где не было ни укреплений, ни пушек, ни вооружённых солдат. На заявленный протест и требование наказать виновных официальный Лондон ответил категорическим отказом. Его позиция не поменялась и на следующий день – когда правительство Лиенбаня объявило о приостановке поставки радиостанций для британского военного и гражданского флота…

Однако идти на крайние меры в Лиенбане не собирались идти сразу. Ограничились сначала отправкой в Средиземное море двух эсминцев. Турция, предсказуемо, отказалась добровольно пропустить их в Мраморное и тем более в Чёрное море. Возникало всё больше подозрений, что просто так дело окончиться не может…

2 июня на правительственный запрос группа лиенбанских экспертов – социологов, экономистов, военных аналитиков: ответила так: реальной причиной конфликта являются, по-видимому, установление Петербургом протекционистского тарифа и недовольство этим в Англии и Франции. Такой вывод не успокоил. Более того, усилилось подозрение, что дело не так просто, как кажется.

И в этом, во многом, лиенбанские министры были правы. Недовольство ухудшением экономического положения на отдельных направлениях было только половиной дела. Куда хуже было то, что Англия теряла торговое преимущество в целом. Это и заставляло её идти на риск, несмотря ни на что…