Цитаты из книги «Жажда»

Как только она закрывает за ним дверь и запирает ее, я говорю: – Ты запала на Флинта.– Вовсе нет! – отвечает она, выразительно глядя на дверь, как будто он может слышать наш разговор, несмотря на толстые доски.– Да ну? Тогда в чем дело?– В каком смысле? – Ее голос опять стал на пару октав выше, чем обычно.– Сама знаешь, в каком. – Я ломаю руки, хлопаю ресницами и довольно сносно имитирую те звуки, которые она успела издать с тех пор, как ее отец попросил Флинта помочь.– Я никогда так не делаю. – Очень даже делаешь, – говорю я. – Но я что-то не пойму – если он тебе нравится, почему ты не пыталась поговорить с ним подольше? По-моему, это был очень удобный случай.

Да ты настоящая упрямица. – Но, вопреки моим опасениям, он больше не настаивает на том, чтобы понести меня на себе. А просто спрашивает: – Могу ли я хотя бы помочь тебе подняться? Мне бы очень не хотелось, чтобы ты упала с лестницы в свой самый первый день в нашей школе. – Но как ты собираешься мне помогать? – Я подозрительно щурюсь.– Вот так. – Он обвивает рукой мою талию.От неожиданного прикосновения я напрягаюсь.– Что ты дел… – Так ты хотя бы сможешь опираться на меня, если лестница покажется тебе слишком уж крутой. Ладно?

Мне так жаль, – шепчу я, когда мне наконец удается проглотить застрявший в горле ком. – Должно быть, это было ужасно больно. Он не отвечает, а просто закрывает глаза и прижимается щекой к моей руке.

всяком случае, до того как он нежно берет в руку одну из моих бесчисленных кудряшек. И у меня снова перехватывает дух. Он распрямляет кудряшку, и меня пронизывает жар – мне становится тепло впервые после того, как я открыла дверь самолета Филипа в Хили. Это сбивает с толку, ошеломляет, и я совершенно не представляю, что с этим делать.

Это чувство ужасно и вместе с тем внушает благоговение. Оно настолько ужасно, что я едва могу вынести его, и внушает такое глубокое благоговение, что я не в силах его подавить. И я не давлю его в себе. Как не давит его и он.Вместо этого мы оба стоим, оцепенев. Мы опустошены, и нас объединяют некие узы, которые я чувствую, хотя и не могу постичь их сути, узы, порожденные тем, что пережила я, и тем, что пережил он. Не знаю, как долго мы стоим так, неотрывно глядя друг другу в глаза, и каждый из нас признает боль другого, потому что не может признаться в своей.

Мало чего, – отвечаю я так небрежно, как только могу. – Человек мало чего боится, если он уже потерял все, что для него имело значение.

– Значит, вот оно, да? – Я поднимаю брови и раскидываю руки. – Это и есть ваше «добро пожаловать на Аляску»? – Скорее, добро пожаловать в ад. А теперь вали отсюда.Он рявкает это так свирепо, что меня охватывает страх. Но в то же время я разъяряюсь донельзя. – Ты ведешь себя как козел, потому что у тебя в жопе застряла палка? – вопрошаю я. – Или же всегда бываешь таким обаяшкой?

Я все время хохочу, как гиена.

Теперь я почти не могу шевелить левой рукой, что усугубляется тем, что мои запястья, лодыжки, пальцы и разодранные драконом верхние части рук кровоточат. И да, чуть не забыла, нас преследует полоумная вампирша, намеренная убить меня, выполняя какой-то ритуал. А я-то думала, что на Аляске мне будет скучно.

Сегодня день шоколадных круассанов, которые быстро разбирают. – Само собой. – Я делаю ей знак встать впереди. – Какое право я имею встревать между девушкой и ее шоколадным круассаном? – По средам каждый парень в нашей школе задает себе этот вопрос по меньшей мере один раз