– Ух ты, моя лапуля. Послушать тебя, так я так силен. – Хадсон строит мне глазки, но я вижу в них некоторое сожаление, как будто он думает, что, возможно, зашел слишком далеко.
– Не лги мне, не говори, будто ты делаешь это против воли. Ты повернулась к нему. Похоже, он куда интереснее, чем я…
– Нет, Джексон. Конечно же, это не так.
– Грейс, мой брат попросил тебя не лгать, – говорит Хадсон. – Но не суди его строго. Он не виноват в том, что так скучен.
– Гребаный Хадсон.
– Ох. Давай, не стесняйся, Грейс. Скажи мне, что ты чувствуешь на самом деле, – говорит Хадсон, вдруг появившийся за спиной у Джексона на искусственном газоне, где он лежит, открыв пьесу Сартра «Нет выхода».
Не знаю почему, но, став горгульей, я здорово раскрепощаюсь. Я думала, что буду чувствовать себя скованно или что на меня нападет клаустрофобия, но вместо этого я сейчас просто… довольна. Как будто нашла огромный кусок самой себя, хотя прежде мне было невдомек, что его недоставало.
– Я могу тебе гарантировать, Грейс, что никто сюда не зайдет. Сейчас, субботним вечером, только тебе пришло в голову заняться стиркой. Прямо не знаю, восхищаться мне тобой или испытывать
– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я по прошествии нескольких секунд. – Ты был со мной? Как?
– Почти четыре месяца – это слишком долгий срок, чтобы просто стоять без дела. – Он неловко переминается с ноги на ногу. – Ты тогда не застыла во времени, Грейс. Ты была горгульей и потратила немало времени, выясняя, что это значит.
– А я знаю, что ты можешь делать. Это же я более ста дней провел с Горгульей Грейс и помню каждую минуту, черт бы ее подрал. Так что слушай меня, перестань волноваться и просто доверься своим инстинктам. У тебя все будет отлично.
– Меня все это забавляет потому, что у тебя все получится просто отлично.
– Ты не можешь этого знать…
– Я это знаю, и это понимала бы и ты, если бы не зацикливалась.