Глава 4

Утро – Совет – Страшное предположение.

Как удивительно разнятся впечатления и чувства в отношении тех же самых событий, когда наш ум воспринимает их при ясном свете дня или когда, теряя объективность, он попадает в тень глубокой ночи и отдает себя во власть воображения. Этот эффект столь значителен и универсален, что ему должна быть очевидная причина. Возможно, солнечные лучи так изменяют состав атмосферы, что она воспроизводит некий неизвестный газ, который при вдыхании и создает то удивительное воздействие на нервы человеческого организма.

Мы не можем объяснить этот феномен иным способом. Но что касается Генри Баннерворта, то юноша ни разу в жизни не ощущал это смещение чувств с такой небывалой резкостью и силой, как в те мгновения, когда дивный свет чудесного утра наполнил комнату, где он нес свою вахту у ложа спящей сестры.

Его дежурство прошло спокойно. По крайней мере, он не заметил никаких попыток вторжения. Ни звука, ни шороха – все было тихо, как в могиле. Однако, пока длилась ночь, и когда он больше полагался на сияние свечи, стоявшей на каминной полке, чем на призрачный свет зарождавшегося утра, в его взволнованной груди обосновались сотни странных и тревожных предчувствий.

Генри часто вглядывался в портрет на стене, и каждый раз, когда он отводил глаза, его пробирало волной необъяснимого страха. Убеждая себя не смотреть на зловещую картину, он каждый раз поступал иначе и, в конце концов, пришел к более мудрому решению – не спускать с портрета глаз. Передвинув кресло так, чтобы смотреть на картину без лишних усилий, юноша перенес свечу на стол. Ее сияние теперь освещало портрет и не слепило глаза. Он сел в кресло, став жертвой многих противоречивых чувств, и не менял свое позы до тех пор, пока пламя свечи при свете дня не стало казаться тусклым и слабым.

События прошлой ночи не укладывались в его голове. Он напрасно побуждал свой разум найти какой-то смысл – пусть даже смутный. Но его усилия не приводили ни к чему. Он лишь терялся в зыбком мраке глубочайшей тайны.

И странно – глаза портрета смотрели прямо на него! В них искрилась жизнь, будто голова, которой они принадлежали, стремилась проникнуть своим взором в душу молодого человека. Это был великолепно сделанный портрет – настолько точный и правдоподобный, что создавал у зрителей иллюзию ответного взгляда.

– Надо будет убрать его, – сказал себе Генри. – Я бы снял эту картину сейчас, но, похоже, панель прибита к стене. Если я начну ее отрывать, то разбужу и испугаю Флору.

Он встал и убедился в верности своих предположений. Тут требовался плотник, с клещами и ломом.

– Конечно, я мог бы вырезать полотно из рамы, но мне не хочется портить такой шедевр и потом сожалеть об этом. Мы снимем его днем и повесим в одной из зал особняка.

Внезапно Генри понял, что уносить портрет из комнаты было бы глупо. После нынешней ужасной ночи эта спальная, наверняка, останется необитаемой, и Флора вряд ли согласится спать в том месте, где испытала столько страха.

– Я оставлю тебя здесь, – сказал он портрету. – При желании мы даже заколотим дверь в эту комнату, чтобы никто больше не вспоминал о тебе.

Утро быстро вступало в свои права, и не успел Генри подумать о том, что нужно прикрыть окно и не дать лучам солнца попасть на лицо сестры, как девушка проснулась.

– На помощь! Спасите! – закричала она.

Генри метнулся к ней.

– Ты в безопасности, Флора. Тебе ничто не угрожает.

– Где он? – спросила девушка.

– Кто? О ком ты говоришь, сестра?

– Об ужасном призраке. Ах, чем я заслужила это наказание?

– Забудь о нем, Флора.

– Но как забыть?! Мой ум в огне! И кажется, что миллионы странных глаз следят за мной со всех сторон.

– О, небеса! – прошептал ее брат. – Она бредит.

– Слышишь? Слышишь? Он летит на крыльях бури. Это ужасно! Ужасно!

Генри позвонил в колокольчик – в полсилы, чтобы не поднять тревоги. Звук достиг слуха матери, и через несколько мгновений она вбежала в комнату.

– Сестра проснулась, – сообщил ей Генри. – Но она заговаривается. Я думаю, что это бред. Ради Бога, успокойте Флору и верните ее рассудок в нормальное состояние.

– Я попытаюсь, Генри. Я попытаюсь.

– И еще мне кажется, что если мы вынесем сестру из этой комнаты и поместим ее в другом крыле дома, то она быстрее отвлечется от своих навязчивых мыслей.

– Да, да, мы так и сделаем. Ах, Генри! Что же это было? Скажи мне, что ты думаешь?

– Я потерялся в море диких домыслов. Не знаю, матушка. Не знаю. Где мистер Маршдел?

– В свое спальной.

– Я пойду к нему и спрошу его совета.

С этими словами Генри вышел из комнаты и направился в покои мистера Маршдела. Пройдя полпути по коридору, он не удержался и взглянул в окно на лик природы.

Как это часто случается, ужасная буря, бушевавшая ночью, очистила воздух и напитала его бодростью и силой. Пасмурная погода и тяжесть в атмосфере, одолевавшая людей вот уже несколько дней, сменились на голубизну небес и восхитительную свежесть.

Утреннее солнце сияло необычно ярко. Птицы пели на каждом дереве и на каждом кусте. Все было приятно глазу и душе – настолько благостно, что сердце замирало. При виде этой дивной красоты Генри на миг показалось, что жизнь идет по старому, в привычном ритме их дома. Семейство Баннервортов не отличалось от других людей. Время от времени их тоже настигали болезни и удары злой фортуны. Но теперь все изменилось – в их дом вошло что-то невообразимо страшное и непонятное.

Мистер Маршдел не спал и был уже одет. Судя по всему, он находился в омуте тревожных размышлений. Увидев Генри, он спросил:

– Я полагаю, Флора уже проснулась?

– Да, но ее ум расстроен.

– Мне кажется, это от телесной слабости.

– При чем здесь телесная слабость? Сестра была сильна и здорова. За всю свою жизнь она ни разу не болела, и на ее щеках всегда алел румянец. Как за одну лишь ночь она могла стать слабой – тем более, настолько слабой?

– Генри, – печально ответил мистер Маршдел, – пожалуйста, присядьте. Вы знаете, я не суеверный человек.

– О, в этом я могу поклясться.

– Однако я ни разу в жизни не был потрясен настолько сильно, как нынешней ночью.

– Еще бы!

– У меня возникла страшная догадка. Догадка, которую подкрепляют все новые и новые обстоятельства. Догадка, о которой я боюсь говорить и которую еще вчера, в этот час, подверг бы презрительным насмешкам.

– Прошу вас объясниться, сэр!

– Да, да, конечно. Но никому не говорите о том, что я вам скажу. Пусть это ужасное подозрение останется между нами, Генри Баннерворт.

– Я теряю терпение.

– Так вы обещаете?

– Что именно?

– То, что никому не повторите мои слова.

– Я обещаю.

– И клянетесь честью?

– Да, я клянусь вам честью!

Мистер Маршдел встал, подошел к двери и выглянул в коридор, желая убедиться в том, что их никто не подслушивает. Удостоверившись, что они одни, он придвинул стул поближе к креслу, на котором сидел Генри, и тихо произнес:

– Вы когда-нибудь слышали о странном и страшном суеверии, широко распространенном в некоторых странах? О вере в неких существ, которые никогда не умирают?

– Никогда не умирают?!

– Да. Иными словами, вы когда-нибудь слышали… Господи! Я даже боюсь произносить это слово.

– Говорите же! О, небеса! Я должен это услышать.

– Я имею в виду вампиров!

Генри вскочил с кресла. Он дрожал от избытка эмоций. На его бровях появились капельки пота. Хриплым и будто не своим голосом он спросил:

– Вы думаете, это был вампир?!

– Тот, кто, питаясь человеческой кровью, продлевает свое мерзкое существование. Тот, кто не пьет и не ест, как другие люди.

Генри рухнул в кресло и издал тоскливый стон.

– Я чувствую в своем сердце такую же боль, как и вы, – произнес мистер Маршдел. – Но мой разум смущен, и я не знаю, что делать.

– О Боже! Великий Боже!

– Прошу вас, не поддавайтесь так охотно вере в предрассудок.

– Не поддаваться вере? – вскричал Генри.

Он снова вскочил на ноги и поднял правую руку над головой.

– Нет, во имя небес и Бога, который правит миром, я не верю в такую чудовищную возможность.

– Мне остается только аплодировать вашим словам, хотя я сам готов признать существование вампиров – и это ужасно. Я просто говорю вам сейчас о том, что оформилось в моем уме. И вы должны это понять, прежде чем услышите остальное.

– Я постараюсь, – ответил Генри.

– Меня удивляет, что такая догадка не пришла и к вам.

– Нет, я не принял бы ее, мистер Маршдел. Она слишком ужасна, чтобы найти какой-то отклик в моем сердце. Ах, Флора, несчастная Флора! Если на тебя действительно напал вампир, то вряд ли твой рассудок оправится от этого удара.

– Не позволяйте никому внушать ей такую идею, Генри. Что же касается меня, то я лучше вырву себе язык, чем когда-либо упомяну при ней об этом.

– И я! Великий Боже! Меня бросает в дрожь от мысли… Даже от самой возможности. Но нет, этого не может быть! Я не верю, что Флора лишится рассудка.

– Я тоже не верю.

– Иначе где же справедливость, доброта и милосердие небес. Нет, я не верю в это!

– Отлично сказано, Генри. Но теперь, отбросив глупую гипотезу о том, что Флору навещал вампир, давайте серьезно обсудим события, происшедшие в доме.

– Мне сейчас не до этого.

– Нет, давайте разберемся. Если нам удастся найти какое-то логическое объяснение, то мы используем его, как якорь спасения для наших душ.

– Поступайте, как считаете нужным. Вы плодовиты на идеи, Маршдел. Ради небес и ради нашего бренного мира найдите нам другое объяснение – пусть более сложное, но менее ужасное, чем то, которое вы уже предложили.

– Однако пули пистолетов не принесли ему вреда, а на шее Флоры остались следы его визита.

– Покоя! Я прошу покоя! Умоляю вас, не приводите мне причины, из-за которых я буду вынужден принять ваше мрачное и ужасное предположение. Не делайте этого, Маршдел, если любите меня!

– Вы знаете об искренности моих чувств, и все же, помоги нам Боже!

Голос Маршдела дрогнул, и он отвернулся к окну, чтобы скрыть навернувшиеся слезы, которые, вопреки всем стараниям, появились в его глазах.

– Вы знаете, что остаток ночи я просидел у ложа моей сестры, – после долгой паузы добавил Генри.

– Да. И что?

– Как вы считаете, он может вернуться?

– Даже боюсь представить себе такую ужасную возможность, Генри. Но с этого дня я охотно разделю с вами ночные дежурства.

– Значит, я могу рассчитывать на вашу помощь, Маршдел?

– Абсолютно. Я уже думал об этом, Генри. Какие бы опасности ни грозили вашему дому, я разделю их с вами.

– Благодарю. Но только ничего не говорите Джорджу. Он очень восприимчив, и идея о вампире может повредить его рассудок.

– Я буду нем, как рыба. И прошу вас, Генри, пусть вашу сестру перенесут в другую комнату. Вид стен и окна могут воскресить в ее уме кошмарные воспоминания.

– Я позабочусь об этом. А что вы скажете насчет портрета и его идеального сходства с ночным визитером?

– Да, сходство потрясающее. Вы хотите убрать портрет из комнаты?

– Хотел, но передумал. Панель с картиной прибита к стене. Мы можем ее испортить. Пусть портрет остается в комнате – все равно там никто не будет жить. Я в этом почти уверен.

– Да, похоже, вы правы.

– Сюда кто-то идет? Я слышу шаги.

В тот же миг в дверь постучали, и в ответ на предложение войти на пороге появился Джордж. Он выглядел больным и бледным. Судя по его лицу, остаток ночи он провел в тяжелых размышлениях. Войдя в спальную Маршдела, юноша печально признался:

– Я знаю, что вам не понравятся мои слова. Но я не в силах удерживать их более, поскольку они разрушают меня.

– О, Господи, Джордж! И что же это? – спросил мистер Маршдел.

– Говори! – велел брату Генри.

– Я все утро размышлял о происшедшем, и в результате у меня возникла жуткая догадка, которой мне необходимо поделиться с вами. Вы когда-нибудь слышали о вампирах?

Генри тяжело вздохнул. Маршдел не произнес ни слова.

– Да, я говорю о вампирах, – добавил Джордж с тем возбуждением, которое всегда было присуще ему. – Это ужасное предположение, но мне кажется, что нашу бедную Флору посетил вампир. Я схожу с ума от такой возможности!

Он сел и, закрыв лицо руками, горько разрыдался.

– Джордж, – сказа Генри, улучив момент, когда эмоции брата немного улеглись. – Успокойся, Джордж, и постарайся выслушать меня.

– Я слушаю, Генри.

– Ты не единственный, кому в нашем доме пришла эта ужасная догадка.

– Я не единственный?

– Да. Мистер Маршдел высказал такое же предположение.

– Святые небеса!

– Он поделился со мной этой ужасной идеей, но мы решили отвергнуть ее.

– Отвергнуть?

– Да, отвергнуть, Джордж.

– И все же…

– Тише! Тише! – воскликнул Генри, обрывая брата на полуслове. – Я знаю, что ты хочешь сказать. Конечно, любое отрицание не в силах повлиять на свершившийся факт. Мы это понимаем и тем не менее сознательно отрекаемся от убеждений, которые могут свести нас с ума.

– И что вы намерены делать?

– Держать эту догадку при себе и, прежде всего, хранить ее от Флоры.

– Ты думаешь, что она не знает о вампирах?

– Во всех тех книгах, которые сестра собрала в своей коллекции, я не заметил ни одного намека на это страшное суеверие. Но если она слышала о них, то мы отдадимся на волю обстоятельств и сделаем все возможное для ее здоровья и благополучия.

– Я молю небеса о том, чтобы Флора никогда не узнала об этих тварях!

– Мы присоединяемся к твоей молитве, Джордж, – сказал Генри. – С этой ночи я и мистер Маршдел собираемся нести дежурство у ее постели.

– А можно и мне присоединиться к вам?

– К сожалению, Джордж, твое здоровье не позволяет тебе участвовать в таких дежурствах. Лучше займись своими делами и оставь эту жуткую обязанность нам. Мы сделаем все, что в наших силах.

– Как скажешь, брат. Как скажете, мистер Маршдел. Я понимаю, что мое здоровье хрупко, словно сухой тростник, но мысли о вампире доводят меня до изнеможения. Истина в том, что я напуган – ужасно напуган. Мне кажется, что я, как и моя бедная сестра, уже никогда не смогу заснуть.

– Не поддавайтесь этому чувству, Джордж, – сказал Маршдел. – Если вы позволите обстоятельствам овладеть вам, то лишь добавите тревог своей несчастной матери. Вы же знаете, как она переживает за всех вас. И как старый друг семьи, я прошу не выказывать своих эмоций в ее присутствии.

– Ради спокойствия матушки я готов стать даже лицемером, – печально ответил Джордж.

– Это не лицемерие, Джордж, – сказал Генри… – И такой обман всегда достоин оправдания.

День продолжался, а бедняжка Флора оставалась в том же бредовом состоянии. После полудня Генри решил прибегнуть к помощи медика и отправился в соседний город, где, как он знал, обитал довольно знающий лекарь. Генри хотел рассказать этому джентльмену о печальном недуге Флоры, предварительно взяв с него обещание о сохранении тайны. Но прежде чем юноша добрался до города, он понял, что конфиденциальность встречи уже ни к чему.

Озабоченный другими проблемами, Генри выпустил из виду то, что слуги тоже в курсе дел. И им ничто не мешало излагать эту историю во всех ее подробностях. Конечно же они не упустили такой возможности для сплетен и притворных вздохов. Пока Генри размышлял о том, как действовать в сложившейся ситуации, новость о ночном нападении вампира на Флору Баннерворт – а слуги в этом нисколько не сомневались – разлетелась по всей округе.

По пути Генри встретил владельца небольшого поместья, и знакомый ему джентльмен, придержав своего коня, завел беседу:

– Доброе утро, мистер Баннерворт.

– Доброе утро, – ответил Генри.

Он хотел было поехать дальше, но мужчина добавил:

– Извините, что вмешиваюсь, сэр, но что это за история о вампире, о которой здесь все болтают?

Генри был настолько поражен, что едва не свалился с лошади. Развернув коня, он спросил:

– Нежели все?

– Да. Я слышал ее уже от дюжины людей.

– Вы удивляете меня.