Часть первая

Глава первая

– Что это… – что же… это такое?..

– Ну да, чёрт возьми, c’est la question, ma très chère demoiselle! – вот в чём вопрос, моя дражайшая барышня!

Консульша Будденброк, сидевшая подле своей свекрови на прямом, лакированном белым лаком диване, чьи подушки в бледно-жёлтых чехлах были украшены золочёными львиными головами, перевела взгляд на супруга, расположившегося рядом в кресле, и поспешила на помощь малютке-дочери, которую дед держал у окна на коленях.

– Тони! – промолвила она. – «Я верю, что Господь Бог…»

И маленькая Антония – восьмилетняя, хрупкая, в платьице из легчайшего переливчатого шёлка, – слегка отвернув хорошенькую белокурую головку от лица деда и уставив свои серо-голубые глаза в пространство с видом напряжённого раздумья, словно ничего не видя перед собой, повторила:

– Что это… – и затем медленно произнесла: – «Я верю, что Господь Бог…» – после чего лицо её внезапно прояснилось, и она торопливо добавила: – «…сотворил меня вместе со всеми тварями», – разом попав на ровную колею и теперь уже, сияя и не в силах остановиться, единым духом отчеканила весь параграф – в точности по катехизису, который только что, anno 1835, был заново пересмотрен и издан с одобрения высокого и премудрого сената.

Когда дело наконец пошло на лад, она ощутила нечто подобное тому, что испытывала зимой, когда вместе с братьями съезжала на ручных санках с «Иерусалимсберга»: мысли положительно замирали, и остановиться было невозможно, даже если бы она того пожелала.

– …А также дал мне одежду и обувь, – возглашала она, – пищу и питьё, дом и двор, жену и детей, пашню и скот…

Тут старик Иоганн Будденброк просто зашелся от смеха – тем своим тонким, прищуренным хихиканьем, которое он, очевидно, приберёг заранее. Он смеялся от чистого удовольствия, потешаясь над катехизисом, и, по всей вероятности, именно ради этого кощунственного удовольствия и устроил внучке маленький экзамен. Он принялся допрашивать Тони о её «пашне и скоте», осведомлялся, по какой цене она намерена сбыть мешок пшеницы, и предлагал заключить с ним сделку.

Его круглое, розоватое, благодушное лицо, которому он при всём старании не мог придать сурового выражения, было обрамлено безукоризненно напудренными волосами, а едва намеченная косичка спускалась на широкий воротник мышино-серого сюртука. И в свои семьдесят он не изменил моде юности; отказавшись лишь от галунной отделки между пуговицами и на широких карманах, он так и не приучил себя к длинным панталонам. Его широкий двойной подбородок, исполненный уютного довольства, покоился на белом кружевном жабо.

Все присутствующие поддержали его смех – главным образом из почтения к главе семьи. Мадам Антуанетта Будденброк, урождённая Дюшан, хихикала точь-в-точь как её супруг. Это была дородная дама с густыми белыми локонами над ушами, в чёрном с серой полоской платье, лишённом всяких украшений, – в наряде, дышавшем простотой и скромностью, – и с всё ещё прекрасными белыми руками, которыми она придерживала на коленях маленький бархатный помпадур. С годами её черты удивительным образом стали походить на черты мужа. Лишь разрез и живой блеск тёмных глаз выдавали её наполовину романское происхождение: по деду она принадлежала к франко-швейцарской фамилии и была коренной гамбурженкой.

Её невестка, консульша Елизавета Будденброк, урождённая Крёгер, смеялась характерным «крёгеровским» смехом: он начинался с мягкого причмокивания губами, при котором она плотно прижимала подбородок к груди. Как и все Крёгеры, она отличалась исключительной элегантностью; и хотя её трудно было назвать красавицей, её ясный, рассудительный голос, спокойные, уверенные и мягкие манеры внушали каждому чувство безмятежности и доверия. Её рыжеватым волосам, уложенным на макушке в виде маленькой короны и спадавшим над ушами широкими искусственными локонами, соответствовал нежнейший белый цвет лица с редкими веснушками.

Особенность её лица – с чуть длинноватым носом и маленьким ртом – заключалась в полном отсутствии впадинки между нижней губой и подбородком. Её короткий лиф с пышными рукавами-буфами, к которому примыкала узкая юбка из воздушного, в светлых цветах шёлка, открывал шею безупречной красоты; её облегала атласная лента, на которой мерцала застёжка из крупных бриллиантов.

Консул слегка нервным движением подался в кресле вперёд. На нём был сюртук цвета корицы с широкими лацканами и рукавами, имевшими форму окорока, которые лишь у запястья плотно обхватывали кисть. Плотно облегающие панталоны из белой моющейся ткани были отделаны по наружным швам чёрными лампасами. Вокруг тугих воротничков-«отцеубийц», в которые уютно уходил его подбородок, был повязан шёлковый шейный платок – столь широкий и пышный, что он целиком заполнял вырез пёстрого жилета.

Глаза у него были глубоко посаженные, синие и внимательные – как у отца, хотя взгляд их был, пожалуй, более мечтательным; черты же его лица казались строже и резче: нос выступал сильнее, с заметной горбинкой, а щёки, до середины которых доходили светлые вьющиеся бакенбарды, были куда менее полными, чем у старика.

Мадам Будденброк, обращаясь к невестке, сжала её руку своей, кивнула ей, посмеиваясь, и проговорила: – Всё тот же, mon vieux, Бетси?.. – Слово «всё» она произносила на гамбургский манер – «всёмме». Консульша лишь безмолвно погрозила ей тонкой рукой, отчего её золотой браслет издал тихий звон, а затем сделала характерный для неё жест: провела пальцами от уголка рта вверх к причёске, будто поправляя невидимую прядь.

А консул произнёс, и в голосе его уступчивая улыбка боролась с упрёком: – Полноте, отец, вы опять кощунствуете над самым святым!..

Все они сидели в «пейзажной комнате» на первом этаже просторного старого дома на Менгштрассе, который фирма «Иоганн Будденброк» приобрела некоторое время назад и где семья обосновалась совсем недавно.

Натянутые на подрамники плотные, упругие обои, отделённые от стен узким промежутком, изображали обширные пейзажи, исполненные в нежных тонах, под стать тонкому ковру, устилавшему пол: то были галантные идиллии в духе восемнадцатого столетия – весёлые виноградари, прилежные землепашцы, пастушки с нарядными лентами, держащие на коленях чистеньких ягнят у края зеркальной глади вод, или же обменивающиеся ласками с нежными пастухами…

На этих картинах неизменно царил желтоватый закатный свет; с ним гармонировали и жёлтая обивка белых лакированных мебелей, и жёлтые шёлковые гардины у обоих окон. Для столь просторного помещения мебели было немного. Круглый стол на тонких прямых ножках, слегка тронутых золочёным орнаментом, стоял не перед диваном, а у противоположной стены, напротив небольшой фисгармонии, на крышке которой покоился футляр от флейты.

Помимо расставленных вдоль стен строгих кресел, здесь находился лишь маленький швейный столик у окна да – напротив дивана – хрупкий изящный секретер, уставленный безделушками. Сквозь застеклённую дверь, расположенную визави окнам, открывался вид в полумрак колонного зала; слева же от входящего высилась белая двустворчатая дверь, ведшая в столовую.

У другой стены, в полукруглой нише, за искусно сработанной ажурной решёткой из кованого железа, негромко потрескивала печь, потому что холода наступили рано. На улице, по ту сторону стен, уже к середине октября пожелтела листва низкорослых лип, обступивших церковный двор Марийской церкви; вокруг могучих готических контрфорсов и углов самого храма завывал ветер, и сеялся мелкий холодный дождь.

Угождая привычкам мадам Будденброк-старшей, двойные рамы уже вставили. Был четверг – день, когда по заведённому обычаю вся семья собиралась вместе раз в две недели; но сегодня, помимо городской родни, были приглашены ещё и несколько близких друзей дома на самое простое обеденное угощение, и теперь, около четырёх часов пополудни, в сгущающихся сумерках здесь поджидали гостей…

Маленькая Антония в своём стремительном санном полёте не позволила деду сбить себя с толку; она лишь обиженно ещё сильнее выпятила и без того выступающую верхнюю губу. К этому мгновению она уже «докатила» до подножия «Иерусалимсберга»; но, не в силах внезапно пресечь гладкий бег, по инерции проскользнула ещё немного дальше цели…

– Аминь! – выдохнула она. – А я кое-что знаю, дедушка!

– Tiens! Она кое-что знает! – воскликнул старик и изобразил такое нетерпение, будто любопытство щекотало его с головы до пят. – Вы слышали, мама? Она кое-что знает! Да неужели мне никто не поведает…

– Если удар тёплый, – изрекла Тони, сопровождая каждое слово кивком головы, – то ударяет молния. А если удар холодный – тогда ударяет гром!

Сказав это, она скрестила руки на груди и обвела смеющиеся лица взглядом человека, нимало не сомневающегося в своём успехе.

Господин Будденброк, однако, пришёл в негодование от сей премудрости; он всенепременно желал знать, кто вбил ребёнку в голову подобную нелепицу, – и когда выяснилось, что повинна в том Ида Юнгман, недавно нанятая для присмотра за детьми мамзель из Мариенвердера, консул счёл нужным вступиться за Иду:

– Вы слишком строги, отец. К чему запрещать ей в этом возрасте иметь некие собственные, пусть и причудливые, представления о подобных вещах?..

– Excusez, mon cher!.. Mais c’est une folie! Ты же знаешь, сколь досадно мне всякое затемнение детских умов! Это ещё что: «гром бьёт»? Да пусть тогда уж и впрямь гром сейчас грянет! Уберите же от меня вашу пруссачку…

Суть дела заключалась в том, что старик относился к Иде Юнгман без особого расположения. Он вовсе не был человеком ограниченным. Ему довелось повидать мир: в 13-м году, на четвёрке лошадей, он совершил поездку в Южную Германию, закупая зерно для пруссаков в качестве армейского поставщика; он бывал в Амстердаме и Париже – и, как человек просвещённый, отнюдь не считал достойным порицания всё, что обреталось за воротами его родного города с его островерхими фронтонами. Однако вне деловых связей, в вопросах сословных, он был – в гораздо большей степени, чем его сын, консул, – склонен проводить незыблемые границы и встречать чужаков с холодным недоверием.

Посему, когда дети, вернувшись однажды из поездки в Западную Пруссию, привезли с собой эту молодую особу – ей едва исполнилось двадцать – словно некоего «младенца Иисуса»: сироту, дочь содержателя трактира, скончавшегося в Мариенвердере как раз перед приездом Будденброков, – консулу пришлось выдержать с отцом бурную сцену по поводу этого «благочестивого деяния», и старик тогда изъяснялся исключительно по-французски и на нижненемецком диалекте…

Впрочем, Ида Юнгман оказалась девицей расторопной и в домашнем хозяйстве, и в обхождении с детьми, а благодаря своей беззаветной преданности и исконно прусским понятиям о сословной иерархии, она, в сущности, как нельзя лучше пришлась к этому дому.

То была особа аристократических убеждений: она до тонкостей различала «первый» и «второй» круги, сословие среднее и «низшее среднее»; она гордилась тем, что, будучи верной служанкой, принадлежит к «первым кругам», и крайне неодобрительно смотрела на то, как Тони, к примеру, водила дружбу со школьной подругой, коя, по приговору мамзель Юнгман, годилась лишь в «крепкий средний класс»…

В эту минуту сама пруссачка показалась в колонном зале и вошла в комнату через застеклённую дверь: рослая, костистая девица в чёрном платье, с гладко зачёсанными волосами и простодушным лицом. Она вела за руку малютку Клотильду – чрезвычайно худосочного ребёнка в ситцевом платье в цветочек, с тусклыми пепельными волосами и кротким, стародевическим выражением лица.

Клотильда происходила из совершенно обедневшей боковой ветви рода: она была дочерью племянника старого господина Будденброка, служившего под Ростоком управляющим имением, и – поскольку была ровесницей Антонии и созданием в высшей степени покладистым – воспитывалась здесь, в доме.

– Всё готово, – промолвила мамзель Юнгман, гортанно грассируя, ибо прежде она и вовсе не владела звуком «р». – Клотильдхен славно подсобила на кухне, Трине почти ничего и делать не пришлось…

Старик Будденброк иронически усмехнулся в своё жабо, потешаясь над чуждым выговором Иды; консул же ласково потрепал маленькую племянницу по щеке и произнёс:

– Вот и славно, Тильда. «Молись и трудись» – так заповедано. Нашей Тони не грех бы взять с тебя пример. Она частенько выказывает склонность к праздности и своеволию…

Тони поникла головой и украдкой, снизу вверх, воззрила на деда: она отлично знала, что он, по своему обыкновению, сейчас же возьмет её под защиту.

– Ну-ну, – промолвил он, – выше голову, Тони, courage! Не всем к лицу одно и то же. У каждого свой дар. Тильда, бесспорно, девица почтенная, но и мы не из последних. Верно я рассуждаю, raisonnable, Бетси?

Он обратился к невестке, которая обыкновенно разделяла его вкусы; в то время как мадам Антуанетта – скорее из соображений житейской мудрости, чем по внутреннему убеждению – чаще принимала сторону консула. Так два поколения, точно в фигуре chassez-croisez, подали друг другу руки.

– Вы слишком добры, отец, – отозвалась консульша. – Тони приложит все старания, чтобы стать дельной и разумной женщиной… А мальчики уже вернулись из школы? – осведомилась она у Иды.

Однако Тони, которая с дедушкиных колен поглядывала в «шпион» у окна, почти в то же мгновение воскликнула:

– Том и Кристиан идут по Йоханнисштрассе… и господин Хофштеде… и дядюшка доктор!..

Куранты Марийской церкви заиграли хорал: панг! пинг-пинг – пунг! – исполняли они его весьма нестройно, так что трудно было даже разобрать, какую именно мелодию они тщились воспроизвести, но всё же звучало это торжественно; и пока малый и большой колокола весело и чинно возвещали о том, что пробило четыре часа, снизу, из обширных сеней, донесся резкий и дребезжащий звон тамбурной двери; и в самом деле – то были Том и Кристиан, явившиеся вместе с первыми гостями: Жан-Жаком Хофштеде, городским поэтом, и доктором Грабовом, домашним врачом.