Три дня чтения в подарок
Зарегистрируйтесь и читайте бесплатно

Рецензии и отзывы на Семь столпов мудрости

Читайте в приложениях:
27 уже добавило
Оценка читателей
4.5
Написать рецензию
  • fullback34
    fullback34
    Оценка:
    17

    I`m different, - говорит Лоуренс своему проводнику-арабу. Кто из мыслящих людей не готов подписаться под этим? Я – иной, поэтому мой путь – это мой путь, я его избираю, я его придумываю, я его создаю для себя. Книга – именно об этом. Между строк – созданная для себя миссия, почти на грани мессианизма. В этом – смысл, в этом – оправдание и самоуспокоение, экзистенциальное успокоение, не эмоциональное. Но в этом – и главная, а, может, и единственная причина почти крушения, и если не крушения, то трагедии – точно. В любом случае личность автора – совершенно незаурядна и не потерялась среди исполинов той эпохи.

    По-человечески живая и слабая личность Лоуренса, как она преображается с постановкой самому себе сверхчеловеческих задач! Это ведь история того, как из офисного планктона вырастает завораживающе громадный голубой кит (голубую тему – ну как же её обойти по нынешней жизни-то). История преображения – антитезы превращению кафкианскому. Что ведет из сытой и в общем безопасной жизни штабного червя, пусть и называемого аналитиком, в пекло, которое сами арабы называют «сковородкой дьявола»? Конечно, без тщеславия здесь не обойтись, без честолюбия, разумеется. А что, кто-то в этой жизни без перечисленных земных грехов обходится, ну или, по крайней мере, не мечтает об этом?

    Нейл Фергюсон в своей «Империя. Чем современный мир обязан Британии?» вопрошает: зачем Лоуренс рассказывает всему миру об изнасиловании его турецким комендантом городка Дераа? По той же причине, по которой рассказывает начальнику английского экспедиционного корпуса полковнику Алленби о понравившемся ему чувстве, испытанном при расстреле им же спасенного араба. Спасенного в результате чуть ли не философского спора с Али о предначертанности всего. Одним тщеславием не объяснить эти откровения. И чувством величия в собственных глазах – тоже. Неосознанное желание освободиться от травмирующих воспоминаний – да, и это тоже. Вот так, в совокупности грехов и достижений, и живет человек, и несет свой крест, и самоутверждается – от аравийской пустыни до Северного и примкнувшего к нему полюсу Южному.

    Что чувствует, а главное – как жить дальше после того, как тебя внутренне измяли – выражение Юрия Нагибина из его дневников? Мавр сделал своё дело, - так всегда и случается. Ему на смену приходит новый и всё повторяется, повторяется в миллионный раз. Так вот, после использования не по прямому назначению, Лоуренс продолжил жизнь достойно, это тоже есть в книге. А вот то, что случилось после смерти, по известной причине в книгу как авторский текст не вошло. А именно: империя достойно воздала своему подданному. Он не то, что не был забыт – в обществе, которое чтит своих сыновей, это и невозможно – похоронен защитник и строитель Империи в соборе Святого Павла в Лондоне.
    Книжку прочесть нужно обязательно. И посмотреть прекрасный фильм Дэвида Лина 1962 года «Лоуренс Аравийский». Исполнитель главной роли Питер О`Тул скончался несколько дней назад.

    Читать полностью
  • Alatern
    Alatern
    Оценка:
    9

    прежде всего - очень странно, что так мало читателей при, в общем-то, солидном количестве англоманов. это ведь не просто военные мемуары, это шедевр (да, да и еще раз да) и с художественной точки зрения, и с точки зрения познавательной.

    Я не люблю, когда книги сравнивают со слоеным пирогом, а потому позволю себе повыпендриваться и сравню "Семь столпов" с луковицей - хорошей такой, с кучей шуршащих чешуек. Все потому что в произведении бессчетное количество разнообразных пластов:
    - У Лоуренса шелестит каждая травинка и дует горячий хамсин, у Лоуренса восходит огненное губительное солнце и 126 блох копошатся в тонких одеялах. В его ночи звучит прерывистый шепот о страшных псах бени-хиллал за стенами крепости и дождь стучится в отсыревшие шатры. Его природа не мертва, его природа никогда не будет мертва, он умудрился с чудесным мастерством заключить пески и знойный ветер в текст, смог спрятать странные, протяжные арабские напевы среди страниц. Вы только почитайте, и ваши глаза заслезятся от поднятой верблюдами пыли, или порыв "разреженной чистоты" лизнет ваше лицо шершавым дуновением. Это уж как повезет:

    Первое понятие об этом чувстве разреженной чистоты было мне дано в прежние годы, когда мы забрались далеко от извилистых равнин северной Сирии к развалинам римского периода, которые арабы считали дворцом, выстроенным в пустыне приграничным принцем для своей королевы. Глина для этого здания, как говорили, была для вящей роскоши замешена не на воде, а на драгоценных цветочных маслах. Мои проводники, принюхиваясь, как собаки, вели меня из одной разрушенной комнаты в другую, приговаривая: «это жасмин, это фиалка, это роза».
    Но, наконец, Дахум увлек меня за собой: «Пойдем, узнаешь самый сладкий запах», - и мы пошли в главное помещение с зияющими оконными отверстиями на восточной стороне, и там пили раскрытыми ртами бессильный, чистый, ровный ветер пустыни, трепещущий рядом. Это медленное дуновение рождалось где-то за далеким Евфратом и тянулось через множество дней и ночей вдоль сухой травы до первой преграды, рукотворных стен нашего разрушенного дворца. Казалось, оно лениво бродило вокруг них, лепеча по-детски. «Это, - сказали они мне, - лучше всего: у него нет запаха».

    - Ну а как же целый справочник о быте и нравах арабов, наполненный интереснейшими сведениями начиная от отношения к женщинам и заканчивая поэтапным поглощением риса из тазика? Здесь настоящий взгляд на "пылкий народ Востока" изнутри, не обремененный излишним приукрашиванием, но и все-таки не без некоторого романтизма. Кстати, раз уж я заговорила о женщинах, то и продолжу тему - женщины на Востоке, по словам Лоуренса, "инструмент для тренировки мышц". Нет, я, конечно, знала, что женщины у них существа второго сорта, но вот что на самом деле не второго, а тридцать четвертого, не догадывалась. Духовное родство у мужчин возможно только с равными себе, но уж точно не с женщинами, чей удел, к слову, не только "кирха, киндер, кюхен", но и практически вся работа вообще. Где-то там, в глубине книги, Лоуренс говорил даже о том, что и шатры прибывшей в селение армии ставили женщины. Камю, кстати, тоже писал об этом своеобразном "родстве с равными", но только в Греции: "Представьте себе, друзья там прогуливаются по улицам трогательной парой, держась за руку. Да, женщины сидят дома, а мужчины зрелого возраста, почтенные, усатые люди, важно шествуют по тротуару, сплетя свои пальцы с пальцами друга. На Востоке тоже так бывает? Возможно". У Лоуренса (буду называть его Л., для удобства) то же самое:

    По меркам пылкого Востока, наши британские представления о женщине принадлежат северному климату, который так же сковывает обязательствами нашу веру. Здесь, в Средиземноморье, влияние женщин и предполагаемая цель их существования были ограничены сознанием того, что они связаны с физическим миром – в простоте, без вызова, как бедные духом. Но то же суждение, отрицая равенство полов, сделало любовь-партнерство и дружбу невозможными между мужчиной и женщиной. Женщина стала механизмом для упражнения мускулов, в то время как духовная сторона мужчины могла быть удовлетворена только среди равных. Так и возникали эти партнерские отношения мужчины с мужчиной, где человеческая натура питалась чем-то большим, чем контакт плоти с плотью.

    Разумеется, речь в книге не только о женщинах и их второсортности. Л. рассказывает о поведении арабов во время подрыва поездов ("арабы, обезумев, носились вокруг, как угорелые, с непокрытыми головами и полуголые, вопя, стреляя в воздух, вцепляясь друг в друга когтями и лупя кулаками, крушили открытые вагоны и шатались туда-сюда с бесконечными тюками, которые потрошили около рельсов и разбрасывали, ломая все, что им было не по вкусу"), что, казалось бы, говорит о них как о диком, варварском народе, но это, разумеется ошибочно. Грабя турецкие поезда, арабы, захватив пленных, никогда не пытали их, не подвергали мучениям или унижению, чего не скажешь о самих турках - сколько раз Л. и его соратникам приходилось добивать своих раненых - турки славились зверствами.
    Сюда же, к описанию бедуинов и арабского народа в целом, следует отнести и множество курьезных, забавных случаев, рассказанных Л. (нет, никто не может с точностью сказать, выдумал их Л. или нет, при его-то фантазии, но я уверена, что даже если выдумал, они вполне правдоподобны). Вот один из таких рассказов, тот, который чаще всего цитируют. Начнем классически: сидят в шатре Л., Фейсал и Ауда. А дальше:

    Вдруг Ауда вскочил на ноги с громким: «Боже сохрани!» и бросился из палатки. Мы уставились друг на друга, и снаружи послышался шум, похожий на удар молота. Я вышел посмотреть, что это значит, а там Ауда наклонился над скалой, разбивая камнем на куски свою вставную челюсть. «Я забыл,- объяснил он,- мне дал это Джемаль-паша. Я ел хлеб моего господина турецкими зубами!» К несчастью, у него было мало своих зубов, так что с этих пор мясо, которое он любил, было для него трудной и болезненной пищей, и он ходил полуголодным, пока мы не взяли Акабу, и сэр Реджинальд Уингейт не прислал ему дантиста из Египта, чтобы сделать ему союзническую челюсть.

    Если это не показывает не только нрав Ауды, но и непокорный характер арабов в целом, киньте в меня камень)
    - Сами военные действия Л. описывает с горечью. Те, кто знаком с историей, знают - Л. был послан в Аравию как британский агент, но ввиду своего расположения к арабам (и еще, наверняка, играли роль тысячи факторов, о которых мы никогда не узнаем), хотел для них независимости от турецких интервентов (и от британских, да). Но знал, что это никак не возможно: "Мне приходилось убеждать себя, что британское правительство действительно может выполнить свои обещания". Таким образом, Л. вел двойную, и чудовищно тяжелую, игру - убеждая арабов в абсолютной незаинтересованности Британии касательно стратегических пунктов и территории, он одновременно уверял Алленби и компанию в том, что полностью, и душой и сердцем, на стороне англичан. Чувствовал он себя при этом, по его же словам, "фальшиво".
    -Тяжелее всего мне сказать что-то о личности самого Л. Будучи известным выдумщиком, мифологизатором, что он мог приукрасить, что придумать, о чем умолчать? Книга наполнена его "самокопанием", но оно, в то же время, странно, пугающе отстраненное, будто он пишет о малознакомом человеке, а не о себе самом. Л. и сам на это указывает: "Теперь я обнаружил, что распадаюсь на части. Одна часть продолжала осторожно ехать, щадя утомленного верблюда, помогая каждому его шагу. Другая, нависая справа вверху, с любопытством склонилась и спрашивала, чем занимается тело". И подобным образом с ним, похоже, происходило в минуту любой опасности, потому он так равнодушно описывает собственные страдания. Но тут я вступаю на тонкий лед.
    Я много читала о точке зрения Л. на самоуничижение и жертвенность, но делать выводы по этому вопросу не хочу. Я не знаю, придумал ли он эпизод в Дераа (уж слишком подробно, безжалостно по отношению к себе и, снова - равнодушно), но по всей книге Л. разбросал десятки намеков на... я даже не знаю, на очищение души за счет укрощения тела? Ну, например, здесь: "Жертва, отдающая себя на заклание, получает редкий дар самопожертвования; нет большей гордости и почти что нет большей радости в мире, чем этот добровольный выбор - принять на себя чужую беду, чтобы совершенствовать себя", или вот в этом месте, когда Л. говорит об арабах, но затем, уже дальше по тексту, переходит с "они" на "мы":

    Служение как образ действий было глубоко преображено в умах Востока их навязчивым противопоставлением плоти и духа. Эти молодые ребята искали удовольствия в подчинении, в уничижении тела, чтобы находить величайшее облегчение в равенстве духа; и почти что предпочитали служить, а не властвовать, потому что служение обещало более богатый опыт и меньше стеснений в быту.

    Сам Л. хотел какого-то руководства над собой, повторял, что он "археолог и поэт, ставший военным", что никогда не хотел заниматься военным делом на практике и потому в конце, после взятия Дамаска, когда прибыл Алленби, он мог "расслабиться рядом с уверенностью, решительностью и добротой, которые воплощал Алленби, и о которых я мечтал".
    Но я ощущаю, что тонкий ледок предположений под моими ногами треснул, я начинаю рассуждать коряво и обрывочно, а потому, пожалуй, не буду пока писать здесь свое мнение касательно этой самой "жертвенности", пока не пойму чуть лучше.

    Это одна из моих любимых фотографий. Нижний ряд, третий слева Фейсал, рядом справа Лоуренс (безмерно трогательный) и, кажется, Дахум.

    Читать полностью
  • Lanjane
    Lanjane
    Оценка:
    8

    Лоуренс Аравийский не был ни писателем, чтобы расставить верные художественные акценты и подобрать удачные образы и слова, ни журналистом, чтобы подать свой материал динамично и гладко. В то же время, будучи очевидцем, активным участником, храня в душе тайные личные мотивы и амбиции, он сумел описать восстание в пустыне так, чтобы между строк остался тончайший привкус романтики и авантюризма. Да, иногда книга превращается в сухой, отстранённый отчёт о военных приготовлениях, сборе резервов и планировании операций. Да, то и дело ждёшь и не получаешь какого-нибудь глубоко личного, прочувствованного замечания или меткого словца - быть может, капли британского юмора. Но лишая подобных маленьких авансов читателя, книга одаривает другим. Всё повествование, как единое полотно, дышит уважительным отношением к чужой культуре, окружению, сильным личностям, а главное - неколебимой заразительной верой в правое дело. За строками определённо чувствуется безрассудная горячность молодости со всеми её завышенными требованиями к миру и к себе. Что может быть приятнее, чем увидеть в книге характер и личность её автора, особенно такой легендарной фигуры, как Лоуренс Аравийский? Быть может, только посмотреть одноимённый фильм, чтобы читая, уже представлять перед глазами те незабываемые пейзажи, игру молодого Питера О'Тула и горькое ощущение надломившейся сказки в конце.

    Читать полностью
  • katya_vorobei
    katya_vorobei
    Оценка:
    6

    Путающиеся в голове названия городов и имена, чуждые русскому уху, сменяющие друг друга операции, многочасовые переходы, обсуждение планов.
    Непростая книга, именно потому непростая, что знатоком войны я явно не являюсь, а все арабские названия плавно в голове сливаются в одно. Но тем не менее отложить книгу в сторону не было и мысли. Потому что даже не улавливая или упуская некоторые военные тактические ходы, не всегда запоминая как зовут того или иного шерифа, ни на минуту не проходит ощущение, что книга очень одушевленная. Ты вместе в ними проделываешь многочасовые переходы по пустыне, радуешься колодцу с водой, продумываешь предстоящую операцию.
    А главное - ловишь себя на мысли до каких размеров сужается мир на войне. Все, что кажется значительным здесь, в этом мире, там теряется, удаляется, уходит на задний план. Остается цель, очень простая цель, непонятная нам тут, в большом мире, но все мысли военного только о ней, об успешной операции, выполнении задания, выживании. Возвышаясь над всем этим, глядя издалека конечно осознаешь всю бестолковость, беспросветность войны, всю ее бессмыслицу. Умирать, убивать, захватывать земли, освобождать земли, подчинятся одним, а после другим, воевать против тех, с кем вчера был по одну сторону. Но, кажется, это такая же потребность людей, как вода и пища, иначе ничем войны испокон веков не объяснить. Не стремление убивать, конечно, потребность, но власть, стремление к ней, желание обладать, подчинять, быть сильнее других. Да и природа постаралась, ведь надо же как-то регулировать население на планете земля, болезни по одну сторону справляются с этой задачей, а люди по другую ничуть не уступают. Так что все закономерно.

    Мы взяли Дамаск, и я устрашился. Трех с небольшим дней собственной автократии оказалось достаточно для того, чтобы вызвать у меня интерес к власти.

    А книга действительно живет, дышит и греет, хоть и про войну. Потому что потрясающе передан дух страны, народа, места, сказка востока, со всей своей магией обволакивает и дурманит.

    Читать полностью
  • T_Solovey
    T_Solovey
    Оценка:
    4

    Книга, в принципе, на очень сильного любителя. Самый главный плюс книги в том, что она рассказывает о событиях, которые на самом деле мало кому интересны, но в результате которых по сути появились на карте мира современные арабские государства. Автор книги - британец Лоуренс - непосредственный участник, а то и один из зачинщиков арабского антитурецкого восстания.

    Книга плоха тем, что очень сильно заметно, что автор - непрофессиональный писатель. Повествование скомкано, структура его не слишком понятна, и в большинстве своем книга похожа на отчет о военных действиях. Тем не менее, встречаются интересные описания быта арабских племен, взаимоотношений между племенами, описания характера арабов. При этом возникает чувство, что Лоуренс сам не понимает, как он относится к арабам - то ли любит и уважает, то ли недоумевает и презирает.

    Удивляет поведение арабов во время восстания. Такое ощущение, что восстание гораздо больше было необходимо англичанам, чем самим арабам. Арабы очень легко загорались, вдохновлялись, так же легко при малейшей неудаче сникали, и при этом практически не были способны на долговременное рациональное планирование военных операций. Идея объединения племен под антитурецкими лозунгами постоянно была на грани исчезновения, особенно в самом начале - каждое племя перетягивало одеяло на себя. Судя по книге, если бы Лоуренс постоянно не стоял у них над душой - никакого восстания бы не было. Турки при всей своей безалаберности, даже находясь на грани распада империи, спокойно бы подавили восстание, не поддерживаемое англичанами, даже если бы оно началось.

    Вывод: британцы сами своими же руками создали пороховую бочку, на которой сейчас вынужден сидеть и дрожать почти весь мир.

    Читать полностью