— Приоритеты — это то, что мы сами определяем, — Лина улыбнулась своей открытой, почти детской улыбкой. — Подумай об этом. Я буду рада твоему мнению.

Она помахала пучком зелени и зашагала дальше по коридору. Айрин смотрела ей вслед и чувствовала странную смесь восхищения и тревоги. Лина была одним из тех, кто сохранял оптимизм несмотря ни на что. Она верила, что станция может стать чем-то большим, чем просто исследовательским форпостом, — может стать домом, который будет расти и развиваться. И в каком-то смысле она была права. Но Айрин не могла избавиться от мысли, которую заронил утром Марек: станция медленно смещается ближе к планете, и частота коррекций растёт. Может быть, строительные проекты подождут, пока они не разберутся с этим.

Дома — каюта размером три на четыре метра — она сняла комбинезон и переоделась в свободную рубашку из хлопчатобумажного полотна, которую хранила для вечеров. Это была одна из немногих вещей, привезённых с Земли, из того времени, когда слова «Земля» и «дом» ещё не стали для неё смутно тревожными понятиями. Она села на койку, взяла с полки «Грозовой перевал» и открыла наугад, но чтение не шло. Мысли возвращались к прожитому дню, к словам Макса о запасных частях, к словам Марека о коррекциях орбиты, к словам Лины о расширении станции. Все они говорили о разном, но все говорили об одном и том же: о хрупкости того, что они здесь построили, и о необходимости что-то с этим делать.

В иллюминаторе каюты — маленьком, круглом, диаметром сантиметров тридцать — медленно проплывал край Юпитера. Планета висела в черноте, огромная и равнодушная, и её полосы, оранжевые и коричневые, казались в этот час особенно глубокими, как слои времени, наложенные друг на друга миллионами лет. Айрин смотрела на Юпитер и думала о том, что где-то там, на расстоянии, которое даже свет преодолевает за десятки минут, находится Земля — планета, которая молчит больше года. Полтора года, если быть точной. Пятьсот сорок семь дней без единого слова. Сначала были сбои, потом помехи, потом — тишина. Полная, абсолютная, как та, что царит за обшивкой станции.

Никто не знал, что случилось. Может быть, глобальная катастрофа. Может быть, война. Может быть, просто отказ ретрансляторов — связь на таких расстояниях всегда была делом ненадёжным. Но Танака говорил, что ретрансляторы в порядке — по крайней мере, те из них, что можно проверить автоматической диагностикой. Сигнал доходил до Марса, до пояса астероидов, до лун Юпитера. Но дальше — ничего. Земля молчала.

Год и шесть месяцев молчания.

Айрин закрыла книгу и погасила свет. В темноте гул систем жизнеобеспечения казался громче, а Юпитер за иллюминатором — ближе. Она лежала на спине, глядя в потолок с его микротрещинами, и думала о том, что завтра будет новый день. Завтра будут новые проверки, новые разговоры, новые мысли. Завтра будет завтра.

А сегодня — день, когда ничего не случилось. Один из многих.

Она закрыла глаза и стала ждать, когда придёт сон. Он пришёл не сразу, но, когда пришёл, был глубоким и спокойным, без сновидений — просто темнота, похожая на ту, что за бортом станции, только тёплая и не такая бесконечная.

Глава 2. День, когда тишина заговорила

Сигнал побудки прозвучал, как всегда, в шесть утра — мягкий, нарастающий тон, похожий на звук далёкого колокольчика. Но сегодня Айрин уже не спала. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок с его паутиной микротрещин, и думала о том, что сон — странная материя. Иногда он приходит легко, укутывает, как тёплое одеяло, и отпускает только под утро, оставляя чувство смутного покоя. А иногда он приходит урывками, перемежаясь пробуждениями, во время которых лежишь в темноте и слушаешь гул систем жизнеобеспечения, пытаясь уловить в нём перемены. Этой ночью был второй случай. Она просыпалась трижды: в час двадцать, в три сорок пять и в пять десять, и каждый раз гул был ровным, без перепадов, но почему-то это не успокаивало.

Она села на койке, опустила босые ноги на тёплый пол. Полимерное покрытие, нагретое до температуры человеческой кожи, встретило ступни знакомой шероховатой лаской. Айрин подумала, что за восемь лет она так и не привыкла к этому ощущению — приятному, но неестественному, как слишком вежливая улыбка незнакомца. Дома, в Глазго, пол по утрам был холодным. Она помнила, как в детстве бежала из спальни в кухню, перепрыгивая с коврика на коврик, чтобы не касаться босыми ногами ледяного паркета. Это воспоминание было ярким, почти осязаемым, и она на секунду прикрыла глаза, пытаясь удержать его — запах подгоревшего тоста, голос матери, доносящийся из кухни, серый свет дождливого утра за окном. Но воспоминание ускользнуло, растворилось в гуле вентиляции, и она осталась одна в своей каюте на орбите Юпитера.

Душ. Вода всё та же — оборотная, с лёгким металлическим привкусом. Сегодня он показался ей более отчётливым, и она мысленно сделала заметку спросить у Марека о состоянии фильтров. Впрочем, Марек занимался энергосистемами, а не водоснабжением, но он знал всё обо всех системах станции — таково было свойство людей, которые живут здесь с первого дня. Айрин стояла под тёплыми струями, закрыв глаза, и позволяла воде стекать по плечам, по спине, по бёдрам. Ей было тридцать два года, и её тело всё ещё было молодым — подтянутым, сильным, привыкшим к физической работе в условиях пониженной гравитации. Но иногда по утрам она чувствовала странную тяжесть в суставах, словно её кости помнили земное притяжение и тосковали по нему.

Комбинезон. Тёмно-синий, с усиленными вставками, с нашивкой «А. Маклейн, отдел ДБА-К». Она надела его привычным движением — сначала ноги, потом руки, потом застегнула молнию от пояса до горла. Молния ходила туго, требовала замены, но запчастей для молний на складе не было, а просить новую форму у снабженцев Айрин не хотелось — у них и без того хватало забот. Она застегнула её до конца и подумала, что всё на этой станции постепенно изнашивается: молнии, фильтры, буровые коронки, нервы. Всё имеет свой срок службы, и срок этот, кажется, подходит к концу.

Завтрак. Столовая в это утро была оживлённее обычного — человек двадцать пять, возможно, тридцать. Айрин взяла поднос (овсяная каша из переработанных водорослей, джем из гидропонной клубники — вклад Лины, кусочек белкового хлеба, кофе) и села за свой столик у иллюминатора. Юпитер сегодня был особенно ярок — полосы оранжевого и коричневого казались насыщенными, почти кровавыми, а Большое красное пятно, видимое сейчас под углом, напоминало глаз, который смотрит прямо на станцию. Она отвела взгляд. Иногда Юпитер казался ей живым существом — огромным, равнодушным, наблюдающим за горсткой людей, посмевших приблизиться к нему слишком близко.

— Можно к тебе?

Айрин подняла глаза. Перед ней стояла Элис Морган — глава отдела связи, женщина лет сорока пяти, с коротко стриженными волосами с небольшой проседью и лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не постоянное выражение озабоченности, застывшее в уголках губ и в морщинках вокруг глаз. Элис была одной из тех, кто прибыл на станцию в первой волне, восемь лет назад, и с тех пор покидала её только однажды — два года назад, когда летала на Каллисто с инспекционной миссией.

— Конечно, — Айрин кивнула на свободный стул.

Элис села, поставила поднос (только чай и крекер — она никогда не ела много по утрам) и некоторое время молча смотрела в иллюминатор. Её пальцы, длинные и тонкие, с ровно подстриженными ногтями, нервно постукивали по краю стола. Айрин заметила это движение — Элис всегда постукивала пальцами, когда была взволнована, но старалась этого не показывать.

— Как спалось? — спросила Элис, не отрывая взгляда от Юпитера.

— Не очень. А тебе?

— Я не сплю нормально уже полтора года, — сказала Элис, и в её голосе не было ни жалости к себе, ни желания вызвать сочувствие — только констатация факта, сухая и точная, как запись в бортовом журнале.

Айрин ничего не ответила. Она знала, о чём говорит Элис. Полтора года — это срок с тех пор, как прервалась связь с Землёй. Элис возглавляла отдел, который отвечал за поддержание канала связи, и молчание Земли было для неё не просто тревожным обстоятельством, но личной профессиональной неудачей, грузом, который она несла каждый день и каждую ночь.

— Мы провели ночную сессию, — продолжала Элис, помешивая чай пластиковой ложечкой. Ложечка тихо звякала о край чашки. — Танака сидел за пультом с восьми вечера до четырёх утра. Он сканировал все доступные частоты. Проверил ретрансляторы на Марсе, на орбите Венеры, на астероидных станциях. Всё работает. Всё в порядке. Сигнал проходит. Но с Земли — ничего.

— Может быть, проблемы с передатчиками на самой Земле, — предположила Айрин, хотя знала, что это предположение Элис слышала уже сотни раз.

— Может быть, — кивнула Элис. — Может быть, вышли из строя все основные передающие центры. Может быть, нарушена система спутниковой связи. Может быть, глобальная катастрофа. Может быть, война. Может быть, они просто не хотят отвечать. Мы не знаем, Айрин. Мы не знаем ничего. За полтора года — ни одного сигнала. Ни одного слова.

Она замолчала, продолжая помешивать чай. Айрин смотрела на её пальцы — тонкие, с выступающими суставами, с едва заметными следами старых ожогов (Элис когда-то работала с аппаратурой, которая имела свойство перегреваться). Она думала о том, что эти пальцы каждый день нажимают клавиши передатчика, отправляя в пустоту сигнал за сигналом, и каждый день не получают ответа. Каждый день в течение пятисот сорока семи дней. Это требовало особого рода мужества — делать одно и то же, зная, что результата, скорее всего, не будет.

— Танака говорит, что не прекратит попыток, — сказала Элис, словно отвечая на её мысли. — Он говорит, что это вопрос времени. Что рано или поздно Земля ответит. Но я вижу его глаза, Айрин. Он больше не верит в то, что говорит.

— А ты?

Элис подняла глаза. Они были серыми, и в них отражался Юпитер — две крошечные оранжевые планеты, плавающие в серых облаках.

— Я не знаю, — сказала она. — Иногда мне кажется, что мы здесь одни. Навсегда. Что Земля умерла, а мы — последние люди, оставшиеся в живых. В такие дни я стараюсь не думать. Просто делаю свою работу. Проверяю частоты, отправляю сигналы, жду. Жду. Жду.

Она резко поднялась, взяла поднос с нетронутым крекером.

— Извини, мне пора. Смена Танаки заканчивается в восемь, нужно принять пост. Увидимся.

И ушла — быстрой, чуть нервной походкой, оставив после себя лёгкий запах антисептического лосьона, которым на станции обрабатывали руки. Айрин осталась одна за столиком, допивая свой кофе и глядя на Большое красное пятно, которое медленно, незаметно для глаза ползло по поверхности Юпитера — буря размером больше планеты Земля, которая длилась уже сотни лет и не собиралась заканчиваться.

Она думала о том, что сказала Элис. Полтора года молчания. Полтора года — это срок, за который можно родить ребёнка, научить его ходить и говорить. Это срок, за который она сама когда-то прошла путь от выпускницы университета до инженера беспилотных роботов. Это больше половины всего времени, которое прошло с ее последнего полета домой. И всё это время Земля молчала. Сначала были сбои — короткие, прерывистые, их списывали на солнечную активность. Потом помехи стали продолжительнее, сигнал пропадал на часы, потом на дни. Потом он пропал совсем. Однажды утром, полтора года назад, Танака (тогда смена была не его, а другого оператора — кажется, это был Джейкоб) пришёл на пост и обнаружил, что индикатор приёма не горит. Он проверил оборудование — всё работало. Проверил ретрансляторы — всё работало. Проверил настройки — всё было верно. Но с Земли не приходило ничего. Абсолютно ничего. Тишина.

С тех пор прошло пятьсот сорок семь дней. За это время на станции случилось многое. Двое детей родились (у семейной пары биологов из гидропонной лаборатории — мальчик и девочка, близнецы, первые люди, рождённые на орбите Юпитера). Один человек умер — старый геолог из Японии, у него остановилось сердце, и доктор Шарма сказал, что это было неизбежно, возраст и пониженная гравитация сделали своё дело. Грузовые корабли уходили на Землю с добытыми ископаемыми — один, два, три, четыре — и не возвращались. Последний ушёл полгода назад, унося в трюмах почти двадцать тонн редкоземельных металлов. Он должен был долететь до Земли, разгрузиться и вернуться с припасами. Но он не вернулся. Как и все предыдущие. Как и тот, что ждали два месяца назад. Как и тот, что ждали шесть месяцев назад.

После завтрака Айрин отправилась в ангар. Коридоры станции в этот час были полны людей, спешащих на утреннюю смену. Она шла, обмениваясь короткими приветствиями, и замечала лица — уставшие, озабоченные, иногда спокойные, иногда улыбающиеся. Улыбающиеся были в меньшинстве, но они были, и это почему-то казалось ей важным. Лина из гидропоники, которая верила в расширение станции. Карлос из её собственного отдела, который, несмотря ни на что, продолжал называть беспилотники «моими железными ребятами» и разговаривал с ними по внутренней связи, когда думал, что никто не слышит. Макс, который организовывал нормирование ресурсов так, словно это была игра в шахматы с судьбой, и находил в этой игре какое-то мрачное удовлетворение.

Ангар встретил её привычным гулом серверов и мягким светом мониторов. Сегодня здесь работали Карлос, Рэй и новый стажёр — девушка лет двадцати пяти, которую прислали из отдела геологии на обучение. Она прибыла на станцию два года назад с последним пополнением, корабль тогда забрал тех, кто решил дальше не продлевать контракт с корпорацией. Сейчас тех, у кого контракт закончился, было уже почти половина жителей станции, к их числу относилась и Айрин.

Девушку звали Мириам, и у неё были огромные карие глаза, которые, казалось, постоянно искали что-то на потолке или в углах — то ли из застенчивости, то ли из природной любознательности.

— Доброе утро, босс, — приветствовал Айрин Карлос. — У нас новости.

— Хорошие или плохие?

— Как посмотреть. «Одиссей-пять» вчера вечером прислал отчёт о заборе проб на скважине «И-семь», и там кое-что интересное. Он наткнулся на слой, обогащённый германием. Прилично обогащённый — около двенадцати граммов на тонну породы. Для Ио это невероятно высокое содержание.

— Отличные новости, — сказала Айрин, усаживаясь за свой пульт. — А плохие?

— А плохие в том, что у «Одиссея» износ буровой коронки достиг восьмидесяти трёх процентов, и, если продолжать бурение в том же темпе, через неделю она выйдет из строя. А запасных коронок, как ты знаешь, у нас в обрез.

Айрин задумалась. Восемьдесят три процента износа — это много, но не критично. При аккуратной эксплуатации коронка могла продержаться ещё две недели, а за это время можно было попытаться адаптировать коронку от «Одиссея-два», который сейчас простаивал на Ганимеде из-за неисправности шасси. Это была работа на несколько дней, требовавшая точных расчётов и ювелирной подгонки, но выполнимая.

— Остановите бурение на «И-семь», — распорядилась она. — Переведите «Одиссея-пять» на разведку поверхности. Пусть ищет новые точки для бурения, но без проходки. А мы пока займёмся коронками. Рэй, ты сможешь рассчитать адаптацию креплений?

Рэй кивнул, не отрывая взгляда от монитора. Это означало «да, смогу». Рэй вообще говорил редко, и каждое его слово приходилось ценить — не потому, что он был высокомерен или нелюдим, а просто потому, что его мысль всегда опережала его речь на несколько шагов, и к тому моменту, когда рот открывался, мозг уже уходил дальше.

— Мириам, — обратилась Айрин к стажёрке, — хочешь посмотреть, как работает «Гектор» в реальном времени? У него сегодня плановая смена маршрута, будет переезд на новую точку.

— Да, конечно, — Мириам подошла к её пульту с той осторожностью, с какой кошка приближается к незнакомому предмету. — А это сложно?

— Смотреть — нет. Сложно — когда что-то идёт не так. Но пока всё идёт по плану.

Она вывела на экран телеметрию «Гектора-3», который в этот момент заканчивал бурение на скважине «И-девять» и готовился к передислокации. Цифры бежали по экрану — температура двигателей, давление в гидравлике, заряд батарей, угол наклона буровой мачты. Всё было в норме, всё укладывалось в допустимые диапазоны. Аппарат работал как часы, и Айрин смотрела на цифры с тем чувством спокойного удовлетворения, которое приходит только тогда, когда сложная система функционирует именно так, как задумано.

— Вот здесь, — она указала на экран, — отображается температура буровой коронки. Если она поднимется выше четырёхсот градусов, автоматика остановит бурение и включит охлаждение. А здесь — уровень вибрации. Если вибрация превысит порог, значит, коронка наткнулась на слишком твёрдую породу, и нужно менять угол атаки.

Мириам слушала внимательно, задавала вопросы, делала заметки в планшете. Она напоминала Айрин её саму восемь лет назад — ту же смесь энтузиазма и неуверенности, то же желание разобраться во всём до мельчайших деталей. Айрин вдруг поймала себя на мысли, что думает о Мириам в прошедшем времени — «напоминала», «была», словно та Айрин, которая когда-то прилетела на станцию, давно умерла, а на её месте осталась другая женщина, старше и более зрелая.

К обеду работа вошла в привычный ритм. Айрин проверила отчёты по всем аппаратам, внесла корректировки в маршруты двух «Ахиллов» на Ганимеде и отправила запрос в отдел снабжения на дополнительную партию смазки для шарнирных соединений. Запрос ушёл с автоматической пометкой «низкий приоритет» — смазка пока была в наличии.

Обед. Сегодня в столовой подавали суп из чечевицы (белковый заменитель, имитирующий вкус настоящей чечевицы с точностью, которую повара называли «приемлемой»), овощное рагу из гидропонных кабачков и яблочный компот. Компот был настоящей роскошью — яблоки выращивали в гидропонной лаборатории уже три года, но урожай всё ещё оставался скромным, и компот давали только раз в неделю. Айрин взяла свою порцию и села за столик, за которым уже сидели двое: Джулия из их отдела и Ханс — инженер-навигатор, отвечающий за коррекцию орбиты станции.

Ханс был немцем лет тридцати восьми, с лицом, которое, казалось, никогда не выражало эмоций — ни радости, ни печали, ни удивления. Он говорил ровным, монотонным голосом, и даже самые тревожные вещи в его изложении звучали как пункты технического регламента. Айрин иногда думала, что это защитный механизм — когда говоришь о вещах, от которых зависит жизнь, спокойный тон помогает сохранить рассудок.