Глава 1. День, когда ничего не случилось.

Сигнал побудки прозвучал ровно в шесть утра по корабельному времени — мягкий, нарастающий тон, похожий на звук далёкого колокольчика. Айрин открыла глаза и несколько секунд смотрела в серую панель потолка, на которой за восемь лет образовалась сетка почти незаметных микротрещин — результат вибраций от стыковочных операций и работы двигателей коррекции. Она знала каждую из этих трещин, иногда, когда не спалось, водила по ним взглядом, соединяя в созвездия. Этой ночью она спала хорошо — четыре часа глубокого сна и два часа быстрого, нейроинтерфейс на запястье подтвердил это короткой вибрацией и зелёной полосой на дисплее.

Каюта была маленькой — три на четыре метра, стандартный модуль для персонала категории «С». Всё пространство организовано с той рациональной точностью, которая приходит только после долгих лет жизни в замкнутом объёме: у левой стены койка, над ней откидной столик, у правой — шкаф для личных вещей и душевая кабина размером с телефонную будку. На полке над изголовьем стояли три книги в бумажном переплёте — непозволительная роскошь, которую она разрешила себе при последней доставке с Земли почти два года назад. «Грозовой перевал», «Сага о Форсайтах» и «Норвежский лес» — потрёпанные корешки, заклеенные серебристым скотчем, пахнущие старой бумагой и чем-то ещё, чему она не находила названия. Может быть, памятью.

Айрин села на койке, опустив босые ноги на тёплый пол. Металл был покрыт шероховатым полимерным составом, напоминающим по ощущениям нагретую солнцем гальку — дизайнеры станции продумали эту деталь, чтобы создать у обитателей хотя бы иллюзию тактильного комфорта. Она посидела так с минуту, прислушиваясь к гулу систем жизнеобеспечения. Гул был ровным, без перепадов — хороший знак. Иногда, когда в реакторном отсеке проводили профилактику, частота менялась, и это вызывало у неё смутную тревогу, причину которой она не могла объяснить даже самой себе.

Босые ступни прошагали два с половиной шага до душевой. Вода на станции была оборотной — каждая капля проходила через семь степеней очистки и возвращалась обратно, обогащённая минералами из переработанных отходов. За восемь лет Айрин привыкла к лёгкому металлическому привкусу, который оставался на губах после умывания, но сегодня он показался ей более отчётливым, чем обычно. Она списала это на особенности своего восприятия — техники из отдела водоснабжения уверяли, что все показатели в норме, а химический состав воды не менялся с момента запуска станции.

Тёплые струи текли по плечам и спине, и она стояла, закрыв глаза и позволяя мыслям течь так же свободно, без направления. Ей было тридцать два года, и последние восемь из них она провела на орбите Юпитера. Иногда, просыпаясь, она всё ещё ожидала увидеть за иллюминатором серое небо Глазго — город, в котором выросла и который покинула в двадцать четыре, подписав контракт с корпорацией «Галилео Ресурсы». Тогда это казалось приключением, возможностью вырваться из череды одинаковых дней, из лаборатории университета, где она занималась обслуживанием промышленных роботов. Теперь она обслуживала роботов на расстоянии в шестьсот миллионов километров от дома, и это казалось ей исполненным какой-то высшей иронии.

После душа она вытерлась полотенцем из микрофибры — серым, с вышитым логотипом станции в виде стилизованного Юпитера, пересечённого тонкой орбитальной дугой, — и надела комбинезон. Ткань была мягкой, но прочной, с усиленными вставками на коленях и локтях, тёмно-синего цвета, с нашивкой на левом нагрудном кармане: «А. Маклейн, отдел ДБА-К». ДБА-К означало «Дистанционно-управляемые беспилотные аппараты — категория К (горнодобывающие)». Категория «К» была самой многочисленной: тридцать два аппарата, работающих на Ио, Европе и Ганимеде — три луны Юпитера, богатые редкоземельными металлами, залежами водяного льда и силикатными породами. Аппараты собирали руду, бурили скважины, загружали контейнеры на орбитальные платформы, а потом грузовые корабли увозили всё это на Землю. По крайней мере, так было раньше.

Завтрак начинался в семь. Столовая станции располагалась в модуле «С-2», на два уровня выше жилых кают, и чтобы добраться до неё, нужно было пройти по центральной галерее — длинному коридору с прозрачным потолком, за которым открывался вид на внешнюю обшивку станции и дальше, в черноту космоса, усеянную звёздами. Айрин шла по галерее неторопливо, отмечая привычные детали: слегка потёртое покрытие поручней, мигающий индикатор на распределительном щите у перекрёстка коридоров (она мысленно сделала заметку проверить его позже), запах озона от работающих систем фильтрации. В это время дня галерея была почти пуста — большинство обитателей станции уже на рабочих местах или ещё в каютах.

Она вошла в столовую. Помещение вмещало до шестидесяти человек, но сейчас здесь было не больше пятнадцати: несколько инженеров из энергетического отдела, двое биологов из гидропонной лаборатории и сменный администратор за стойкой раздачи. Администратора звали Патрик, он работал на станции пятый год и отличался тем, что всегда, независимо от обстоятельств, улыбался одной и той же спокойной, чуть рассеянной улыбкой. Сегодня улыбка была на месте.

— Доброе утро, Айрин, — сказал он, пододвигая к ней стандартный поднос. — Сегодня у нас яичница из белкового концентрата с добавлением сушёного лука, тосты из водорослевой муки и кофе.

— Настоящий кофе? — она подняла бровь.

— Синтезированный. Но я добавил в него на полграмма больше цикориевого экстракта. Говорят, так вкуснее.

— Кто говорит?

— Лина из гидропоники. Она экспериментировала с цикорием три месяца и теперь утверждает, что это вершина вкусовых ощущений.

Айрин улыбнулась. Лина была молодым биологом, одержимой идеей превратить гидропонную лабораторию в нечто среднее между ботаническим садом и гастрономическим идеалом. Её последним достижением была клубника размером с ноготь, которую она торжественно презентовала команде в прошлом месяце. Вкус у неё был водянистый и почти лишённый сладости, но все хвалили — за энтузиазм и преданность делу.

Айрин взяла поднос и села за свой обычный столик у дальнего окна. Окном это называлось условно — широкий иллюминатор из многослойного композитного стекла, за которым медленно вращалась внешняя платформа геологической лаборатории. Сейчас платформа была развёрнута под углом тридцать два градуса, и в иллюминатор был виден край Юпитера — полоса бледно-оранжевого с размытыми прожилками белого, бесконечно медленно ползущая слева направо. Айрин ела яичницу (белковый концентрат действительно неплохо имитировал вкус настоящих яиц, если не думать о том, что он синтезирован из переработанных органических отходов) и смотрела на Юпитер. За восемь лет она так и не привыкла к этому зрелищу. Оно было слишком огромным, слишком чужим, слишком равнодушным.

В столовую вошёл Марек — высокий, сутуловатый поляк лет пятидесяти, главный инженер отдела энергосистем. Он работал на станции с первого дня, и на его лице, казалось, застыло то особое выражение усталой компетентности, которое свойственно людям, слишком хорошо знающим своё дело, чтобы испытывать по его поводу какой-либо энтузиазм. Марек взял кофе (только кофе, без еды — он никогда не завтракал, утверждая, что твёрдая пища по утрам способствует износу поджелудочной железы) и подошёл к столику Айрин.

— Не помешаю?

— Садись, — она кивнула на свободный стул.

Марек сел и некоторое время молча пил кофе, глядя в иллюминатор. Его пальцы, длинные и костлявые, с въевшейся под ногти смазкой, слегка подрагивали — то ли от кофеина, то ли от того непрерывного напряжения, в котором он жил последние годы.

— Как твои дети? — спросила Айрин, чтобы нарушить молчание. Она знала, что Марек называл «детьми» реакторы энергоблока.

— Капризничают, — ответил он, не отрывая взгляда от Юпитера. — Второй контур даёт колебания на полтора процента. Ничего критичного, но мне это не нравится. Когда система работает идеально восемь лет, любые отклонения — повод для беспокойства.

— Может быть, просто износ?

— Может быть. А может быть, и что-то другое. — Он повернулся к ней и сделал ещё глоток. — Ты знаешь, что система ориентации станции вчера отработала два внеплановых включения?

Айрин нахмурилась. Система ориентации отвечала за поддержание стабильной орбиты, компенсируя гравитационные возмущения от Юпитера и его спутников. Внеплановые включения означали, что станция по какой-то причине отклонялась от расчётной траектории сильнее обычного.

— Не знала. Навигационный отдел ничего не сообщал.

— Потому что официально это не является проблемой, — Марек допил кофе и поставил чашку на стол с излишней осторожностью, как будто боялся разбить. — Траектория корректируется штатно. Но частота коррекций растёт. Медленно, в пределах погрешности. Я заметил, потому что веду статистику. Большинство не замечает.

— И что это значит?

Марек пожал плечами. Это был жест человека, который давно перестал задавать вопросы, на которые нет ответа, или, скорее, перестал ждать ответов, которые имели бы значение.

— Это значит, что завтрак был вкусным, — сказал он. — Увидимся на совещании.

Он поднялся и вышел из столовой, оставив Айрин в задумчивости. Она доела тост, допила кофе (цикориевый экстракт действительно придавал ему интересный оттенок — чуть горьковатый, с земляным привкусом) и направилась в свой отсек.

Рабочее место Айрин находилось в модуле «Д-4», который все называли просто «ангар». Это было просторное помещение с низким потолком, заставленное стойками с оборудованием, пультами управления и ремонтными стендами. Четырнадцать операторов работали здесь посменно, круглые сутки, контролируя действия беспилотников на поверхности спутников. Сейчас в ангаре находились трое: Карлос — молодой оператор из Бразилии, который до прибытия на станцию работал на нефтяных платформах и привнёс в работу отдела изрядную долю морских терминов; Джулия — системный аналитик, чьё лицо всегда выражало лёгкое недоумение, словно она постоянно находила мир не совсем таким, каким ожидала; и Рэй — старший программист, человек с лицом философа-стоика и привычкой никогда не говорить больше десяти слов за раз.

— Доброе утро, команда, — поздоровалась Айрин, занимая своё рабочее место.

— Доброе, босс, — отозвался Карлос. — У нас ночью была интересная ситуация на Ио.

— Что случилось?

— «Гектор-четыре» потерял телеметрию на сорок минут. Потом сам восстановился. Сейчас в норме.

Айрин включила монитор и вызвала диагностический отчёт по «Гектору-4». Беспилотник находился в районе экватора Ио, в зоне с высокой вулканической активностью. Потеря телеметрии могла быть связана с выбросом сернистых соединений, создающих электромагнитные помехи, но могла быть и первым признаком неисправности передатчика.

— Принято, — сказала она. — После обеда я прогоню полную диагностику. Что с «Ахиллами» на Ганимеде?

— Работают, как швейцарские часы, — сказала Джулия, не отрываясь от экрана. — «Ахилл-один» закончил бурение скважины «Г-одиннадцать», результаты обнадёживающие. «Ахилл-два» и «три» на маршруте к скважине «Г-двенадцать». Кажется, мы нашли хороший пласт редкоземельных. Литий, церий, немного неодима.

— Отличные новости, — кивнула Айрин. — Продолжайте наблюдение.

Она погрузилась в работу. На экране перед ней разворачивались данные телеметрии: температура буровых коронок, давление в гидравлических системах, уровень заряда аккумуляторов, спектральный анализ пород. Центральный монитор показывал трёхмерную карту местности с точками, обозначающими положение каждого беспилотника. Точки медленно ползли по поверхности далёких спутников — тридцать две штуки, её маленькая армия, которая никогда не спала, никогда не жаловалась и никогда не задавала вопросов.

К полудню она проверила отчёты по всем тридцати двум аппаратам и обнаружила ещё две мелкие аномалии: незначительное падение мощности на «Гекторе-7» и сбой в системе навигации «Одиссея-2», который сам успешно скорректировался. Ничего критичного, но, как сказал Марек за завтраком, когда система работает идеально восемь лет, любые отклонения — повод для беспокойства.

В двенадцать тридцать в ангар зашёл Макс — начальник отдела обеспечения, человек, отвечавший за снабжение станции всем необходимым: от запасных частей до продовольствия. Макс был мужчиной лет сорока, с красноватым лицом и энергичными жестами, которые всегда казались слегка неуместными в условиях пониженной гравитации жилых модулей. Он двигался так, словно до сих пор находился в земном баре, где нужно перекрикивать шум и активно жестикулировать, чтобы тебя заметили.

— Айрин! — окликнул он её от дверей. — Есть минутка?

Она оторвалась от экрана.

— Для тебя — даже две. Что случилось?

Макс подошёл ближе и присел на край соседнего пульта, сложив руки на груди. Его лицо, обычно излучавшее жизнерадостность, сейчас было озабоченным.

— Я тут свожу балансы по запчастям для твоих машин, — сказал он. — У нас «Гекторов» одиннадцать штук, так?

— Одиннадцать.

— И на каждый нужно менять буровые коронки каждые четыреста часов работы.

— Примерно так. Плюс-минус десять часов в зависимости от твёрдости породы.

— У нас осталось шестнадцать коронок на складе. Шестнадцать, Айрин. При стандартном расходе этого хватит примерно на… — он прищурился, делая мысленный расчёт, — на семь месяцев. Может, на восемь, если экономить. А новая партия… ну, ты понимаешь.

Она понимала. Все на станции понимали, хотя редко говорили об этом вслух. Запасные части, которые не могли быть произведены на месте, доставлялись грузовыми кораблями с Земли. Но грузовиков не было уже два месяца.

— У нас есть спецификации, — сказала Айрин. — Можно попробовать адаптировать коронки для «Одиссеев», у них похожий диаметр. Потребуется доработка, но…

— Потребуется время и материалы, — перебил Макс. — И специалист по механообработке, которого у нас нет. Точнее, есть, но он занят более срочными вещами.

— Какими?

Макс помедлил, словно прикидывая, стоит ли говорить.

— Система регенерации воздуха в жилом модуле «С». Второй контур начал давать сбои. Пока некритично, но, если он выйдет из строя полностью, у нас будут проблемы с кислородом в пятнадцати каютах. Инженеры говорят, что нужна замена абсорбирующих пластин, а пластины изготавливаются только на Земле. У нас их в резерве — четыре штуки. Этого мало.

Айрин откинулась в кресле. В ангаре было тихо, только слышалось приглушённое гудение серверов и периодический писк какого-то датчика. Карлос и Джулия работали в наушниках, не слыша разговора. Рэй, как всегда, сидел неподвижно, глядя в свой монитор.

— Что-то ещё? — спросила она.

— Много чего «ещё», — Макс невесело усмехнулся. — Но мы справляемся. Пока справляемся. Ладно, я пойду. Если возникнут идеи по коронкам — сообщи.

— Сообщу.

Он вышел быстрой, немного дёрганой походкой. Айрин смотрела ему вслед и думала о том, что Макс всегда был оптимистом. Когда полтора года назад, вскоре после того, как связь с Землёй начала барахлить, многие впали в панику, именно Макс организовал систему нормирования ресурсов и убедил всех, что станция способна продержаться автономно несколько лет. «Мы как подводная лодка, — говорил он тогда. — У нас есть всё необходимое. Вода, воздух, еда, энергия. Мы полностью самодостаточны». И это было правдой, за исключением одного «но»: полная самодостаточность предполагала, что никогда не потребуется ничего такого, что не может быть произведено на месте. А жизнь, как быстро выяснилось, постоянно требовала именно таких вещей.

После обеда (овощной суп из гидропоники, жареные водоросли с белковой добавкой, чай с лимонным концентратом) Айрин вернулась в ангар и провела обещанную диагностику «Гектора-4». Аппарат действительно функционировал нормально: передатчик работал, системы были в порядке. Скорее всего, виновата была электромагнитная помеха от вулканического выброса. Она всё равно занесла запись о происшествии в журнал и отправила уведомление в отдел геологии — пусть знают, что активность вулканов на Ио растёт.

Остаток рабочего дня прошёл в рутине: проверка телеметрии, корректировка маршрутов, составление графика профилактического обслуживания. В пять часов Карлос и Джулия сдали смену вечерней бригаде и ушли. Рэй остался — он предпочитал работать в тишине, когда ангар пустел. Айрин набросала план адаптации буровых коронок от «Одиссеев» к креплениям «Гекторов» и отправила его Максу с пометкой «предварительно, требует проработки».

В восемнадцать тридцать она выключила монитор и направилась в жилой модуль. Коридоры станции в это время дня были оживлённее: заканчивалась дневная смена, люди возвращались в каюты или шли в столовую на ужин. Айрин шла, обмениваясь короткими приветствиями с теми, кого знала. Вот доктор Шарма, главный врач станции, сухонький индиец с вечно усталыми глазами, который лечил её от простуды два года назад и прописал ей витаминный комплекс собственного изготовления. Вот Танака, специалист по связи, который каждый день проводил многочасовые сеансы, пытаясь поймать сигнал с Земли. Вот Лина — та самая Лина, которая экспериментировала с цикорием, — идущая с пучком какой-то зелени, по виду напоминающей петрушку.

— Айрин! — окликнула её Лина, поравнявшись. — Попробуй! — она протянула ей стебелёк.

Айрин взяла его и осторожно пожевала. Вкус был травянистый, чуть сладковатый, с отчётливым оттенком аниса.

— Это новый сорт тархуна, — с гордостью сообщила Лина. — Генетически модифицированный, адаптированный под наши световые спектры. Мне кажется, из него получится отличная приправа.

— Интересно, — Айрин проглотила зелень. — Правда, интересно. А сколько времени ушло на выведение?

— Четыре месяца. Но оно того стоило. Знаешь, люди говорят, что, может быть, нам стоит расширить гидропонный модуль. Добавить ещё пару секций, посадить больше зелени. У нас есть свободные мощности по энергии, а материалы… в общем, я разговаривала с Максом, и он сказал, что можно использовать часть складских помещений, которые сейчас пустуют.

— Расширение станции? — Айрин удивлённо подняла бровь. — Это серьёзный проект.

— Но реализуемый, — горячо возразила Лина. — Послушай, станция работает уже восемь лет. Земля… — она запнулась, будто само слово вызывало у неё теперь неуверенность, — Земля пока что недоступна. Но это не значит, что мы должны просто ждать. Мы можем развиваться. Мы можем строить.

— Мне кажется, есть более приоритетные задачи, — осторожно сказала Айрин.