Отзывы на книги автора «Тимур Валитов»

Издатель Елена Шубина придумала потрясающую идею телесной антологии, а ведущий редактор Вероника Дмитриева составила сборник, которому я, еще не дочитав, поставила десять из десяти и заказала в бумаге. Сорок рассказов на жизненно важную тему отношений с собственным телом (последний, инсайдерский, расскажет об авторах). Сверила с третью писателей, знакомых по романам, часы по ожиданию следующих книг, добавила новые имена в список к прочтению и отметила тех, с кем не по пути. К сборнику стоит возвращаться: в ином времени и состоянии могут откликнуться и открыться неожиданной стороной совсем другие истории. 

На обложке фрагмент картины «Вике» Виктора Пивоварова, одного из основателей Московской концептуальной школы 1970-х и классика книжной иллюстрации (легендарная надпись «Веселые картинки» его авторства), перед каждым рассказом иллюстрации известного художника Евгении Двоскиной.

Семь любимых

Алексей Сальников в «Водоплавающей кошке» телесно переместился на тридцать лет назад в прошлое, когда девятилетний Саша еще таскал в зажатых кулаках тефтели кошке, сестра Оля была жива, и он был для нее наказанием. Оля умерла, и Саша размышляет, каково это — успеть пожить. «92 кг» тонких наблюдений и узнаваемых деталей от Евгении Некрасовой с поражающим болезненностью и остротой ярким финалом — вишенка на торте самое мясо сборника. Вера Богданова в «Антителе» продолжает традицию литературы травмы и пронзительно препарирует два способа исчезновения тел, живущих в нелюбви. «Рыбка» Михаила Турбина и мир разведенного Семена, который ходит по мукам врачам, захватывает с первых слов. Кажется, что «Красавица» Анны Матвеевой вырвалась из «Картинных девушек», чтобы стать «Щеглом» сборника «Тело». Если во время чтения смотреть на «Даму за туалетом» Романо, то можно не заметить, как вокруг закончится воздух, а щеки станут мокрыми от переизбытка прекрасного. После узнаваемой семейной драмы в «Реплике» Григория Служителя на вечную и острую поколенческую тему остается только сказать, как круто Григорий подбирает слова и как я жду новый роман (который, встречала информацию, в работе, божечки). Гран-при по раскрытию открытию перед читателем улетает Екатерине Манойло за рассказ «Мы с тобой одной крови». Текстами про роды сейчас сложно удивить, только если это не рок-история трех сестер и одного идеального тела, которая просится на экранизацию к братьям Коэн. 

Семь открытий

Сергей Шаргунов в «Кровинке» поделился мощным описанием родов и трогательными отношениями с маленькой дочкой, когда вокруг мир в огне (роман к прочтению: «Книга без фотографий» или «1993»). В «Родинке» Даши Благовой есть шикарная цитата о сексе, подсвечены неудобные телесные самоощущения и у каждого предложения опущены уголки губ. Оказывается, это фрагмент из романа «Течения» (роман к прочтению: «Течения» или «Южный ветер»). «Поллок и Брейгель» Ольги Брейнингер и кинематографичная «остропредметная» история о любви на расстоянии (роман к прочтению: «В Советском Союзе не было аддерола» или «Слишком далеко», который готовится к выходу в РЕШ). «Хрустальный желудок ангела» Марины Москвиной и астрономически-анатомический поэтичный автобиографичный рассказ без нравоучений (роман к прочтению: «Три стороны камня»). «Шея» Татьяны Щербиной и впечатляющая психосоматическая история отношений голова–тело через посредника — шею (роман к прочтению: «Запас прочности» или «Размножение личности»). «После тела» Дениса Драгунского и шикарный — плакать и удивляться — советский оммаж «Воскресению» Толстого и немножко «Эммануэли» (роман к прочтению: «Подлинная жизнь Дениса Кораблева»). «По контуру тела» Татьяны Стояновой — осязаемо телесные и откровенно природные стихотворения, впервые опубликованные в книге «Контур тела». 

И еще двадцать пять

Марина Степнова плетет плотное кружево метафор и рассказывает историю сына, который, пока мать ночами поет в ресторане, спит в гримерке. Алексей Варламов погружает в болезненный бредовый кошмар после насильного присвоения чужого тела в своем, но уже без души. Саша Николаенко делится тремя историями: о теле, которое не соответствует духу, об исчезновении жизни на Земле и о страхе жить в настоящем. Елена Колина рассказывает о несовместимых мирах телесности и книжности. Юрий Буйда рисует портрет женщины, которая очень любила себя и порядок, но потом приоритеты изменились. Майя Кучерская разбирает тело на запчасти и от души веселится в пьесе о юношеской любви. Александр Архангельский вместе с московской съемочной группой отправляется за телесностью в северную глубинку. Евгений Водолазкин увлекательно и с ностальгией анализирует сходство романа Набокова и английского детектива. Алла Горбунова пишет откровенные потусторонние и в то же время земные стихи не для чужих глаз. Анна Чухлебова превращает разговор о вечном в агрессивное патриотичное высказывание с уже привычными атрибутами. Дмитрий Данилов пишет белый стих о возбуждении, которое дает сила убивать. Арсений Гончуков буквально исследует тело и стадии его отрицания–принятия  и депрессивности–надежды. Ася Володина погружает в тревожную антиутопию, в которой тестируют оптимизацию человеческого тела. Алексей Федорченко делится интимными путевыми заметками. Татьяна Толстая рассказывает о большой и зрелой любви на песке, тонком, как соль нулевого помола. Тимур Валитов испытывает эмпатию на прочность страданиями на тему запретной любви. Василий Авченко сначала освежает путешествиями и морозом, затем обескураживает рассуждениями о северных богатствах империи и заканчивает за упокой прогнившего Юга. Татьяна Замировская вместе с профдеформированным редактором отправляется на встречу Клуба анонимных дисморфофобов. Ася Долина исследует телесную память и токсичные подростковые отношения. Елена Холмогорова рассказывает увлекательную лекцию о сказках и цветах в литературе. Героиня Анны Хрусталевой ведет пристальное наблюдение за чужими жизнями, замещающее отсутствие своей и соленой водой утоляющее жажду любви. Персонаж Николая Коляды ловит фрейдистский отходняк от наркоза после подтяжки лица. Дмитрий Воденников сочетает Лимонова, колбасу и немного поэзии. Елена Посвятовская объединяет прошлое, настоящее, будущее и торжественную старость. Фридрих Горенштейн в 1963 году написал, кажется, самый классический во всех смыслах рассказ из сборника: сдержанный и в то же время полный волнений. 

Ксения Букша
Я – Максим[4]
Рассказ из сборника "Счастье то какое".
Это мое первое знакомство с творчеством автора. Рассказ о проблемах адекватного восприятия себя и действительности.
Игорек молодой парень из неблагополучной семьи испытывает постоянное раздражение и озлобление против окружающей повседневности. Он хронически находится в мрачном настроениии и невероятно напряжен.
Однажды,переходя железнодорожные пути он не увидел приближающейся электрички, ему буквально чудом удалось спастись. Этот случай поменял мировоззрение героя. Выброс адреналина совершил невероятное.
У парня появился позитивный настрой. Он ощущает себя совершенно иным человеком. Он теперь не Игорек,а Максим. Герой даже поменял паспорт и теперь он гордо говорит

Я – Максим!

Сразу изменилась жизнь парня, нашлась работа ,он покинул родительский дом ,снял комнату, познакомился с девушкой.
Но прежнее сосоояние неудовлетворения постепенно вернулось к нему. Только теперь герой знает,как следует с ним бороться. Надо опять рискнуть и перебежать перед электричкой. Это,как перезарядка батареек. Этот рисковый трюк он проделывает несколько раз. Парню необходим экстрим, он держит его в тонусе. Однажды Максим видит на железнодорожных путях старика,
который не замечая приближающего поезда идет по опасному переходу. Молодой человек, рискуя жизнью спасает неосторожного деда. С тех пор у героя проснулось новое видение мироздания. У него появилась потребность в ощущении жизни в полной мере.

я все хочу

Своеобразный рассказ с нестандартной подачей открытия смысла жизни.

Сборнику от «РЕШ» про тело не хватило вводного эссе, которое бы осмысляло телесность в русской литературе. Из-за чего теоретическая забота перекладывается на участников — на сорок, между прочим, писателей и писательниц — которые оказываются к ней не готовы. «Земное, смертное, нагое, верное» — столь замечательные определения ничем не скреплены, рассыпая сборник на случайные одинокие тексты.

К тому же, вопреки размеру, о нём мало что можно сказать.

Большинство участников передало тело просто как элемент сюжета, как декорацию или функцию, и почти никто не обратил тело в вопрос.

Марина Степнова (1971) в мягком, прекрасно написанном рассказе, как в шкатулке перебирает красивые слова. Они уложены в ряды старого-молодого, красивого-некрасивого, успеха-неуспеха, сна-яви, разграничивающие сказочную историю. Телесность в ней просто внешность потустороннего существа. Александра Николаенко (1976) представила крошечные портретные истории про ещё более крошечных людей. Писать такие нужно в количестве сотен, и ценность они тоже имеют только в количестве сотен. Читаешь, отмечаешь две-три. А из трёх неудачными будут все. В рассказе Алексея Сальникова (1978) есть классное предложение о велосипеде (сама его форма «требовала путешествия за пределы»), но тело в нём опять зависимо от сюжета, крутит ностальгические педали. А что Юрий Буйда (1954)? Буйда опять проказничает. У него как всегда мясной, думный, смоченный текст. Он рассказывает про любовь двух немолодых людей. Тело в рассказе либо инструментально, то есть второстепенно по отношению к фабуле, либо намеренно извращено, когда десятилетнюю девочку мужик в малиннике облизывает «жёлтым языком с ног до головы». Если кто-то в русской литературе и напишет неприятный европейский роман о сладострастном старикашке, это определённо будет Юрий Буйда.

В сборнике встречаются в полной мере телесные рассказы. Евгения Некрасова (1985) опять прибегла к колдунству, чтобы превратить обычный текст в магическую метафору. Если бы Юрий Яковлев был сегодня литературным критиком, он бы воскликнул: «Кастуют все!». Как правило под финал молодые сплетают заклинание, дабы преобразить свой скучненький реализм. Нечисть, чудо, волшба, нарушение физики, резкий фантдоп — приём давно стал ленью, нежеланием работать с историей. Колдовала в сборнике и Вера Богданова (1986), у которой ненависть к телу приводит к исчезновению носителя. Тоже символ. И тоже что-нибудь значит.

Встречаются под обложкой вообще ненужные вещи. Асе Володиной (1991) удалось написать настолько сивый погасший текст, что оттуда надолго запоминается: «Палец в перчатке болтался обмякшим гондоном». Анна Чухлебова (1990) написала явно посторонний рассказ, где тело выделяется так резко, что подбивает глаз:

— То есть ты переживаешь о сохранности моего тела?
— У тебя ничего нет, кроме тела!

Это как на сетевые конкурсы за день до окончания приёма пишут залипуху с искусственно вставленной темой: персонаж вдруг произносит необходимый монолог или сосредотачивается на требуемом предмете. Тело? А, тело! Да, тело! У меня есть тётка, у неё есть зять, а у зятя на спине ухо: приложишься — Одессу слыхать. Как там было в романе Еганы Джаббаровой: «тело матраса». Сборник от «РЕШ» сполна переложен телами матрацев, чтобы хоть как-то соотнести рассказы с требованиями формата.

Из-за чего книгу не получается дочитать. Она тяжело выскальзывает из рук, утомляет, но, главное, ставит вопрос: зачем? Для чего это написано? Вопрос не принято задавать по многим причинам. Ещё постструктуралистская революция гильотинировала всех, кто осмеливался озвучивать наглую мужскую догадку о том, что смысл способен что-нибудь определять. Но даже если принять эти кровавые французские координаты, «Тело» им тоже не соответствует: сборник не деконструирует, не выявляет механизмы знания, не обезоруживает рациональное, то есть не говорит «как» в данной художественной ситуации сложилось представление о теле, «почему» его разделяют герои и «что» с этим можно сделать. Даже феминистки со своим фиолетовым чучхе ответили бы на эти вопросы, но авторы сборника предпочли заговаривать матрац.

Так для чего это всё написано? Казалось бы, любая телесная литература ответит очень просто: моё тело моё дело, посему отвались от копчика, как отвалился хвост. И ничего здесь без обращения к трансцендентному не обосновать, хотя куда чаще обращаются к насилию (твоё тело не только твоё). Но сборник не ставит задачей защитить тело от внешнего посягательства. Он лишь описывает ситуации, в которых тело может сыграть определённую роль: как у Алексея Варламова (1963) стать объектом насилия или как у Тимура Валитова (1991) превратиться в воспоминание.

Исключением является текст Екатерины Манойло (1988), где она физиологично описывает роды. Хороший верлибризованный рассказ напружинивает прежде неуместную метафорику, выталкивает из текста послед. Рваная форма, чередование отдыха и усилия, умело переданное отвращение — Манойло вернулась к дерьму и крови своего первого романа, и получилось здорово, не без подтеканий, но в целом оправдано. Да, это всё ещё только манифестация, она связывает тело с чем-то лесным, непослушным и диким, чем, конечно, оспаривает привычную связку материнства с мифом, но делает это грубовато, на образе и эмоциях. И всё-таки — делает. Как можно было пройти дальше? Как вообще проходили?

Давным-давно Жорж Батай (1897) превратил тело в главного агента текстуальности, то есть призвал обращаться к телу для понимания текста. Об этом порнографическая «История глаза». Если перечитать её, то окажется, что ближе всех к Батаю из авторов сборника находится Юрий Буйда. Только он мог бы написать, что девочка Сима села в блюдечко с молоком. Собственно, фатально перечитавший Буйда и пошёл в рассказе путём Батая, дав ряд тех же омерзительных образов, но прозаика вновь подвела самозаточенность, нежелание прикреплять символ к посылу. Забавно такое писать и, тем не менее, похоже на правду: сочный телесный рассказ мог бы родиться от пересечения Буйды и Манойло, когда интеллектуальная ступица получила бы ускорение, и тело стало бы референтом чего-то важного.

Сборник от «РЕШ» потерпел неудачу потому, что тело в нём не представляет текст, не отзывается на него, не служит мясным ключом. Двери не отпираются, двери не запираются. В гости вообще никого не ждут. Рассказы произвольны, не поставлены перед задачей, а без нее четыре десятка авторов напоминают солдат, на которых забил командир. Они разбредаются по закуткам, начинают страдать недозволенным, ломать и вредительствовать. Особенно командиру нужно было следить за Буйдой. Но даже предоставленные сами себе, авторы не придумали ничего интереснее, чем подновить телесные связи: от тела, говорят они, можно страдать, его можно любить, не замечать, ненавидеть, телу можно причинять боль, тело — это метафора… Одна Манойло попробовала отцепить тело от мифа, и пусть через крик, но ей это удалось.

В остальном российская писательская среда показала устаревшие необязательные работы, которые существенно отстают от мирового уровня. Что вытворяет с телом современная западная проза, пуще всего та, что поражена не-человеческими онтологиями! Это безумие, жуткий ХХII век, а сборник от Шубиной в лучшем случае решает старые модернистские задачи вроде освобождения женщины от телесного стандарта, чаще и вовсе раздумывая над идеями XIX столетия, только не на уровне писателей тех лет. И ведь нельзя возразить, что сборник о дне сегодняшнем или о запоздалом российском опыте — в нём есть фантастический элемент, но Григорий Служитель (1983) привычно размышляет об оцифровке сознания… об оцифровке сознания! И это во времена, когда литература пытается представить, что такое быть камнем, щупальцем осьминога, разумом без сознания, телом без органов, чем-то принципиально чужим и всё же знакомым.

А что мы? Ну, тела бывают разные, тела стареют, тела рождаются… палец напоминает гондон ещё.

Плохо что ль? Хорошо!

У меня сложносочиненные отношения со счастьем. Увидев эту книгу, я немедленно загорелась желанием прочесть. И ура, она досталась мне в раздаче. Предисловие Майи Кучерской обнадеживало: всё-таки должно быть в жизни счастье, а не один сплошной Достоевский. Однако, все вышло несколько иначе... мне безумно понравился, например, «Эфир» Степновой, хоть это и часть будущего романа, а я уже несколько раз разочаровалась в ее большой прозе. На меня произвели впечатление рассказы «Я - Максим» и «Лакшми», но большая часть произведений либо раздражала конфетной приторностью, либо бесила откровенным унынием. Есть мнение (моё), что иногда в развертывании истории сложно остановиться на «жили они долго и счастливо», а нужно продолжить «и через 10 лет она растолстела, а он спился и не было у них больше никогда секса, а дальше он начал ее бить, а она молча сносила его побои и так далее и тому подобное». Потому что мы за правду! С другой стороны обидно, у нас помимо Достоевского ( отличный дядька, кстати) ворох других писателей и считать русскую литературу печальной не имею морального права, тот же Стейнбек с его социальными драмами не в пример веселее. Но вернемся к сборнику. На самом деле, без него я бы не прочла некоторых авторов в принципе, не задумалась бы над темой счастья в литературе, ну, и в конце концов не написала бы этот отзыв. Как и любой сборник, он неоднозначен, поэтому - нейтральная оценка.

В сборнике собраны рассказы разных авторов от именитых до малоизвестных. Центральная тема — человеческое тело и проявления, связанные с телесностью. Задумка интересная: в литературе по большей части фокус на эмоциональном мире героев и их переживаниях. Тут же все тексты в качестве точки сборки отталкиваются от физики и тела как такового, которое по сути проживает свою отдельную жизнь.
Однако реализация подкачала: качество рассказов очень разное. Много неудачных и проходных, хотя есть среди них и настоящие бриллианты.
В целом к концу сборника немного устал от мельтешения слишком разнородного контента.
За идею — пятерка, за реализацию дохлая троечка.