Глава 2

Перебежать улицу в сторону было нельзя — там зияла темная пасть переулка, из которого доносились уже не абстрактные звуки, а вполне конкретное — тяжелое, шаркающее, множественное шевеление. Там тоже были эти столбы, будь они неладны!

— Стоять! — резко, но негромко скомандовал я, вжимаясь спиной в шершавое бревно ближайшей избы. Все замерли.

Столп, качнувшись в нашу сторону, замер. Он был в двадцати шагах. От него исходил леденящий ментальный холод. Я чувствовал, как он сканирует пространство перед собой. Ищет жизнь. Яркую, горячую, пульсирующую жизненную силу. И особенно — чужеродную магию. Мою магию.

«Спрятаться», — пронеслось у меня в голове.

Я быстро огляделся. Рядом с нами, у стены избы, стояла большая, полупустая бочка для дождевой воды. Дальше, в углу двора, валялась груда мокрого, почерневшего сена, прижатая сверху старым колесом от телеги. Это было всё.

Идея была безумной. Но иного выбора не было.

— Микола, — прошептал я, едва шевеля губами. — В сено. Зарыться. Дышать тихо. Не шевелиться.

— Павел Ильич, — я кивнул на бочку. — Ты — туда. Затаиться.

Они с минуту смотрели на меня, не понимая. Столп снова качнулся, стал медленно, но неотвратимо плыть в нашу сторону, ощупывая пространство перед собой.

— Быстро! — прошипел Воскобойников, первым сообразив. Он бесшумно перекатился к бочке и, пригнувшись, замер за ней, слившись с тенью и стеной.

Микола пополз к куче сена. Тихо матерясь, начал зарываться в мокрую, вонючую массу.

А я остался на виду. Мне нужно было сделать две вещи. Первая — скрыть свою ауру, свою магическую сигнатуру. Я резко, как ныряльщик перед прыжком в ледяную воду, свернул свое внутреннее сияние, загнал его в самую глубь, под спуд, сделав себя на магическом уровне неотличимым от промокшего бревна или камня. Это было мучительно, как задержать дыхание до посинения.

Вторая веща была сложнее. Нужно было обмануть сам «сенсор» столпа. Он искал жизнь. Что противоположно жизни здесь и сейчас? Смерть. Но не настоящую — её не сымитируешь. А её эхо. Её образ.

Я прижался к стене, закрыл глаза и, не используя собственной силы (это бы сразу выдало меня), начал очень осторожно, как тончайшей кистью, рисовать в пространстве перед нашим укрытием иллюзию. Не визуальную — её бы ветер разорвал. А чувственную, эмоциональную. Я собрал отголоски страха, витавшие в воздухе (их было более чем достаточно), смешал их с воспоминанием о холодной пустоте, исходящей от мертвецов в пещере, и наложил этот «отпечаток» на наше реальное местоположение, но чуть в стороне, у соседнего пустого сарая. Получился фантом, маяк для слепого сенсора: «Вот здесь была жизнь, но ее только что погасили. Здесь теперь лишь пепел и тлен».

Столп, доплыв до сарая, замер. Он склонился над тем местом, пульсируя чуть ярче. Он «обнюхивал» мою ловушку. Мгновение, показавшееся вечностью. Потом он медленно, разочарованно, отплыл обратно, к центру улицы, и начал раскачиваться на месте, снова слепо сканируя окрестности, но уже потеряв наш четкий след.

Я не двигался, не дышал, пока черный столб, наконец, не начал медленно таять, растворяясь в бушующем воздухе, как чернильная капля в мутной воде. Опасность миновала. На время.

— Пошли, — выдохнул я, чувствуя, как с меня градом льёт пот, смешиваясь с ледяным дождем. — Быстро. Пока не появился следующий.

Дом Коршуна стоял на отшибе, притулившись к отвесной скале, которая служила ему естественной защитой с одной стороны. Это была не изба, а скорее мастерская или ангар — длинное, низкое сооружение из темного бревна с огромными, ныне наглухо закрытыми воротами. Из трубы валил дым — старик был дома.

Мы вломились внутрь, едва не высадив хлипкую дверь. Внутри пахло смолой, бензином, маслом и старым табаком. В свете керосиновой лампы, качающейся от сквозняка, перед нами предстал тот самый дед Коршун.

Он был худой и жилистый, как корень векового дерева. Лицо — карта шрамов и морщин под короткой, щетинистой сединой. Нисколько не удивился нашему визиту, словно ожидал гостей. Лишь медленно поднял на нас взгляд — острый, оценивающий, как у старого фронтового разведчика.

— Миколка? — хрипло спросил он, верят в руках увесистым разводным ключом. — С кем пришел?

Писарь, промокший и трясущийся, только промычал что-то невнятное. Я шагнул вперед, скинув с плеч промокший плащ.

— Меня зовут Александр Бестужев. Это пристав Павел Воскобойников.

— Кузьмич, — представился старик. — Чего пришли?

— Нам нужна ваша помощь. Срочно.

Старик не шелохнулся, только глаза его сузились.

— Помощь? В такую-то муть? Помочь умереть по-тихому в избе, а не на улице? Так нехай тетка Миколкина сварить вам чего, помирать сытней будет. Щи она варит такие — тараканы разбегаются!

Он сипло рассмеялся.

— Нам нужен ваш цепелин, — четко, без обиняков, сказал я. — Чтобы перебраться через бурю.

В ангаре воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в трубе и стуком града по кровле.

Коршун глянул на нас и вдруг… рассмеялся.

— Цепелин? В такую-то погоду? — Он ткнул ключом в сторону стены. — Мальчик, ты с ума спятил. Это же верная смерть. Мой «Василиск» — он почтовый, старенький, не военный цеппелин. Его как щепку переломит на первом же порыве. Газу в баллонах — на грош. Поднимет от силы двоих, и то, если в гору не пойдет. А туча-то, глянь, до небес. Это не буря. Это стена. Могильная стена.

Я слушал старика внимательно и вдруг понял, что говорит сейчас с нами не испуганный обыватель. Это был человек, видавший всякого, из военных, знавший цену риску и наверняка не раз смотревший в лицо смерти. С такими нельзя спорить. Тут иной подход нужен. С ним надо говорить только на одном языке.

— Отец. Я не спрашиваю тебя о шансах. Я говорю о долге и чести.

Старик перестал ухмыляться. Его острый взгляд впился в меня, сканируя, пытаясь понять, что изменилось.

— Твоя деревня превратилась в ловушку. Ловушку для нас. Жители — невольные заложники этого шторма. Ты, старый солдат, будешь и дальше сидеть в этой конуре, зная, что твои соседи обречены на убой, лишь бы оттянуть свой черед? Или есть в тебе еще хоть капля чести, чтобы попытаться нарушить этот проклятый круг?

Я видел, как сжались его челюсти, как загорелись глубоко посаженные глаза. Он не привык, чтобы с ним так говорили. И еще меньше он привык, чтобы в этих словах была такая леденящая правда.

— Ты кто такой, мальчишка, чтобы мне про честь толковать? — проскрипел он, но в его голосе уже не было насмешки. Только вызов.

Я подошел ближе, не сводя с него взгляда.

— Я тот, кто взял на себя долг остановить это. С твоей помощью или без. Но твой «Василиск» — единственный ключ. А ты — единственный, кто может им воспользоваться. Я прошу тебя не как мальчишка. Я прошу тебя как… тот, кто понимает, что значит нести ответственность за жизни других. Сделай то, что должно. Дай нам шанс.

Мы стояли, глядя друг на друга — седой ветеран в засаленной фуфайке и юноша с глазами, полными древней, нездешней твердости. Тишина длилась несколько ударов сердца. Потом Коршун с силой швырнул ключ на стол. Он встал, и несмотря на сутулость, в его фигуре вдруг появилась былая выправка.

— Черт с тобой, — пробурчал он. — Слово чеканишь, как гвозди. Вижу в тебе стать. И это мне нравится. Помогу. Но предупреждаю — гроб летающий, а не цепелин. За жизни ваши я гарантий не несу. Сами себе хозяева и сами напросились. Иди за мной.

Он взял керосиновую лампу и повел нас вглубь дома, к тяжелой, окованной железом двери. Открыл ее, и мы вошли в ангар.

Это было огромное, вытянутое помещение, вырубленное, кажется, прямо в скальном основании. Воздух здесь был холодным и пах жженой резиной. В свете лампы, бросавшей гигантские, пляшущие тени, предстал «Василиск».

Цепелин был меньше, чем я ожидал. Сигарообразная оболочка из прорезиненной ткани, когда-то серебристой, а ныне покрытой пятнами починок и потертостей, висела под высоким потолком на толстых тросах. Под ней болталась гондола — грубая, обшитая фанерой и жестью открытая коробка. Вся конструкция дышала кустарщиной.

— Эта развалюха?.. — только и смог выдавить Павел.

Коршун гордо прошел вдоль гондолы, похлопывая ладонью по обшивке, будто по крупу старого коня.

— Вот он, красавец. Карбюраторный мотор «Аргус», немецкий, трофейный, 12 лошадей. Газ — водород, баллоны вот там. Навигация — компас да глаза. Высотомер — по щелчкам в ушах. — Он обернулся ко мне. — Говорил же — гроб. Но летает. Летал.

— И полетит еще, — сказал я, глядя на старика, а не на машину. — Что нужно сделать?

Коршун засуетился с неожиданной для его лет энергией.

— Помогайте! Миколка, дуй к баллонам, проверь давление! Ты, — он кивнул на Воскобойникова, — со мной на прогрев мотора. А ты… — он посмотрел на меня, — открой главные ворота. Только чур, не все сразу, на щель, ветер сейчас рвать будет. И готовься — как выкатим, долго возиться нельзя. Садиться и уходить надо быстро. Понял?

«Понял», — кивнул я, направляясь к массивным, уходящим под самый потолок воротам ангара.

Выкатить «Василиск» на улицу оказалось не так-то просто. Массивные ворота ангара, едва приоткрытые, тут же были вырваны ветром и захлопнулись с таким грохотом, что, казалось, разнесут всю постройку. Мы втроем — я и Воскобойников, навалившись плечами, едва удержали одну створку, пока Микола и Коршун, цепляясь за мокрые канаты, вытягивали дирижабль на утоптанную площадку перед домом. «Василиск» метался на привязи, как пойманная птица, его оболочку било градом, а длинная гондола норовила перевернуться от каждого шквала.

— Залезай! Быстро, черти полосатые! — заорал Коршун, уже вцепившись в поручни открытой кабины. Ветер рвал слова изо рта.

Гондола радости не внушала. Спереди — низкий ветровой козырек из плексигласа, весь в царапинах и трещинах. По бокам — лишь поясные поручни да ремни для пристегивания. Пол — деревянный настил, весь дырявый. Место пилота — простой табурет перед штурвалом и панелью с дрожащими стрелками манометров и тахометра.

Мы вскарабкались внутрь, едва не сбросив друг друга. Я пристегнулся к поручню рядом с Коршуном, Воскобойников — позади, крепко ухватившись за спинку табурета.

— Отдать концы! Отдать, Миколка, слышишь, драть тебя! — закричал Коршун, одной рукой выламывая какую-то чеку, другой — дергая рычаг зажигания.

Снизу, едва приметный в кромешной тьме и хлещущем дожде, Микола распутал причальные канаты. Последний трос отскочил, и «Василиск» дернулся, словно сорвавшаяся с цепи собака.

Мотор, которому Коршун минуту назад молился, захлебнулся, чихнул и заглох.

— Вот же бестия! — взревел старик, отчаянно дергая ручку стартера. — Заводись, железяка проклятая, я тебя по щам… а!

Мотор рявкнул, выплюнул сизый дым прямо в наши лица и затарахтел неровной, надсадной дрожью. Пропеллер, едва видный позади, завертелся, превращая дождь в горизонтальные струи.

— Держись! Берем то, что дают!

Коршун потянул штурвал на себя. «Василиск» дрогнул всем корпусом, но с места не тронулся. Казалось, сама буря пригвоздила его к земле свинцовой ладонью.

— Давай, родимый, давай! Не картошку же везем! — забормотал Коршун, играя рычагами. Мотор взвыл на пределе, оболочка над нами напряглась. И вдруг — рывок. Ветер подхватил нас, как щепку, и понес вдоль скалы.

Нас закрутило. Земля ушла из-под ног резко. Начало бросать из стороны в сторону. Сначала в темную стену леса, от которой чудом вывернул резкий бросок штурвала и матерная тирада Коршуна. Потом ветер, сменив направление, рванул вверх, в низко нависшие, клокочущие тучи. Уши заложило, в глазах потемнело.

— Куда прешь, ушастый, видишь же, дерево, правая педаль, блин, отдай! Да не туда! Над ней, я же говорил, над, сука, тучей! — ругая самого себя, закричал Кузьмич, крутя штурвалом. — Против шерсти идем!

«Василиск» заскрипел всеми суставами. Мы поднялись еще выше, и вошли в бешеный водоворот.

Нас начало швырять еще сильней. То мы помчались почти вертикально, и с пола гондолы в лицо захлестали ледяные потоки накопившейся воды. То дирижабль заклевал носом, и показалось, что мы сейчас врежемся в черное, невидимое нечто внизу — то ли землю, то ли саму тень бури.

— Разобьемся! — выдохнул Воскобойников. — Ей-богу разобьемся!

— Не дрейфь, солдат! Прорвемся! — рявкнул Коршун. — Высотомер, шаромыжник, глохнет! Компас пляшет, как девка на празднике! Не беда — где наша не пропадала? Опа! Сейчас свалимся в штопор, держись за ж… за ремни!

Я, стиснув зубы, попытался помочь ему магически. Утихомирить бурю я не мог, но мог на несколько секунд уплотнить воздух вокруг левого борта, создать импровизированную «стенку», чтобы нас не перевернуло. Это помогло. «Василиск» выровнялся, пошел спокойней.

— Ты что там колдуешь, юноша? — спросил Коршун, боковым зрением заметив слабые синие искорки на моих пальцах, цеплявшихся за поручень. — Не мешай пилоту работать!

Но в следующее мгновение, когда очередной сумасшедший порыв швырнул нас в почти полную петлю, он крикнул уже другое:

— Поддай газу с кормы, сейчас с килем прощайся!

Я едва успел среагировать, послав импульс в хвостовую часть. Дирижабль выправился с жутким скрипом.

Мы кружили в этом аду, казалось, вечность. Время потеряло смысл. Было только ледяное лицо ветра, тряска, рев мотора и монотонный, как заклинание, мат старого пилота, который одним лишь чутьем и волей удерживал хрупкую машину в небе, отвоевывая у хаоса каждый метр высоты. Коршун не летел сквозь бурю — продирался сквозь нее. И понемногу, очень понемногу, «Василиск», скрежеща и стеная, начал по спирали выбираться из самого пекла, туда, где багровые молнии били уже не в упор, а где-то далеко внизу, и вой ветра стал не таким всепоглощающим, а более глухим, далеким.

Но тьма… она была по-прежнему плотной и густой, как чернила. Лишь редкие багровые вспышки где-то внизу ненадолго освещали клубящиеся, как смрадный дым, тучи.

— Кажется, проскочили самое пекло! — прокричал я, едва различая в темноте профиль Коршуна, вцепившегося в штурвал.

— Не радуйся раньше времени, юноша! — рявкнул старик, не отрывая взгляда от дрожащих стрелок. — В этой мути может быть всякое… Черта с два мы уже выбрались, просто сменили декорации. Держи уши… Верти!

Едва он это произнес, как слева, из казавшейся сплошной черной стены облака, вынырнула тень. Быстрая, угловатая, неестественная. Не птица. Скорее, гигантская, скрюченная летучая мышь, с длинными костяными наростами вместо крыльев. За первой — вторая, третья. Они молча выплывали из тьмы, словно рожденные самой грозовой мглой, и их пустые глазницы были направлены на нас.

— Стервятники штормовые! — заорал Коршун. — Сашка, ек-макарек! Не зевай, там в ящике под ногами ящик. Хватай его!

Я на ощупь нашел упомянутый ящик. Внутри лежало что-то тяжелое, холодное и явно металлическое.

— Это чего?

— Стрелялка! Давай же! Доставай скорее. А то сожрут нас!

Старое кавалерийское ружье-обрез, на дуло которого была наварена примитивная сошка для упора. Оружие из прошлого века, от этого не менее надежное. И смертоносное.

— Ну чего же ты ждешь? — проворчал Коршун.

Оружие загрохотало. Магические переделки превратили обрез в настоящий автомат, способный стрелять очередями!

Одна из тварей, налетевшая прямо на линию огня, взорвалась комком черной слизи и костяной крошки.

— Так ее! — радостно воскликнул Коршун, выворачивая штурвал.

Еще одна тварь тут же пошла в атаку, летя прямо на нас. За ней — еще одна. И еще…

— Бей! Бей гадов!

Воздух вокруг наполнился свистом, скрежетом и пронзительными, не животными криками существ. Они бросались на нас, целясь в оболочку, в гондолу. Я прижал приклад обреза к плечу, поймал в прицел темную фигуру, пикирующую прямо на ветровое стекло, и нажал на спусковой крючок. Отдача ударила в плечо, как молот. Существо вздрогнуло, отлетело в сторону и растворилось в тумане.

— Молодца! Точно стреляешь! — закричал Коршун, мастерски лавируя, чтобы подставить оружие под лучшие углы. — Только по оболочке не лупи! Она и так на честном слове!

Бой был хаотичным, яростным и очень коротким. Нас было трое с одним ружьем, а тварей — с десяток. Однако отпор давали мы им хороший и вскоре твари исчезли из виду.

— Вроде отбили! — прокричал Воскобойников.

В этот момент из-под самого днища «Василиска», из особенно густого клубка черных туч, вынырнула последняя, самая крупная тварь. Она не стала пикировать. Просто раскрыла свои костяные жвала и, прошивая оболочку, как нож масло, вцепилась в бок сигары над самой гондолой.

Раздался звук, от которого похолодела кровь — долгий, тоскливый шипящий свист.

— Чтоб тебя, холера! — рев Коршуна перекрыл все. — Шар пробили! Газ уходит! Держись, падаем!

«Василиск» болезненно дернулся носом вниз. Стрелка альтиметра, до этого медленно ползущая вверх, затанцевала и пошла в обратную сторону. Падение было стремительным. Мотор, работавший на пределе, теперь с надрывным воем пытался компенсировать потерю подъемной силы.

— Куда садиться?! Ничего не видно! — крикнул Павел Ильич, вглядываясь в непроглядную мглу под нами. Там не было ни земли, ни огней, ничего — только бурлящая чернота и багровые отсветы далеких молний.

— По приборам не посадишь! На удачу и… и на звук! — заскрипел зубами Кузьмич, отчаянно работая штурвалом, пытаясь выровнять падающий корабль. — Слушай, Сашка! Коль умеешь в магию, так брось вниз заклинанье, что ли! Освети что-нибудь!

Заклинание осветительного шара в такой густой, пропитанной чужой магией среде было почти невозможным. Но можно было попробовать другое. Я закрыл глаза, отключившись от воя ветра и стона мотора. Я искал внизу твердую поверхность. Разницу между пустотой воздуха и плотностью земли. Моё восприятие, усиленное отчаянием, метнулось вниз, как луч сонара.

И я почувствовал. Внизу была не бесконечная пустота. Что-то твердое, неровное. И не прямо под нами, а немного справа по курсу.

— Правее! — закричал я. — Тридцать градусов правее! Там что-то есть! Возможно, земля!

Коршун, не задавая вопросов, рванул штурвал. «Василиск», скрипя и кренясь, послушно, хоть и неохотно, развернулся.

Падение ускорилось. Земля (или то, что я принял за землю) приближалась стремительно. Мы уже летели не сквозь облака, а сквозь сплошную, мокрую пелену тумана и дождя.

— Вижу… черт… скалы! — прохрипел Воскобойников. — Уводи! Уводи, а то разобьемся!

Снизу, прямо по курсу, из серости начали выплывать острые, темные вершины острых скал. Очень близко.

— Задерем нос! Последний газ! — Коршун вывернул штурвал до упора на себя, одновременно дав полный газ. Мотор взвыл последним, предсмертным воплем. Хвост «Василиска» чиркнул о верхушки камней. Гондолу тряхнуло так, что я едва не вылетел за борт.

Кузьмич поднял цепелен — тот с трудом взмыль вверх. Но тут же начал стремительно крениться вперед.

— Падаем, твою в коромысло! — прорычал Кузьмич. — Держись, пацанва! Сейчас расшибемся!