Ранее

Ребекка познакомилась с Кирсти Коэн в Колумбийском университете, где они вместе изучали один и тот же курс биологии. У Кирсти была огненно-рыжая шевелюра, она обожала танцевать, и девушки сразу же подружились. У них было сходное чувство юмора и еще довольно много общего: в семье Кирсти также преобладали мужчины, только у нее, в отличие от Ребекки, было целых четверо старших братьев, из которых двое стали врачами и делали успешную карьеру, а один трудился интерном по кардиологии в больнице Джона Хопкинса. Однажды Ребекка оказалась на встрече членов семьи Кирсти в полном составе и испытала определенное затруднение, когда родители Кирсти, владевшие процветающим рекламным агентством, попросили ее рассказать о своей семье. Пришлось солгать, что ее мать умерла, когда Ребекка была еще маленькой. Впоследствии рассказы о том, что брат Майк стал успешным разработчиком приложений, а Джонни пишет исторические романы, казались Ребекке вполне соответствующими атмосфере успеха, окружавшей Коэнов. Это была полуправда, и Ребекка презирала себя за это, но ничего с собой поделать не могла.

Ребекка и Кирсти почти не расставались до самого выпуска, когда Ребекка приняла решение остаться в Нью-Йорке и доучиваться в медицинской школе при Университете штата Нью-Йорк, а Кирсти переехала в Балтимор, чтобы пойти по стопам одного из братьев и поступить в интернатуру больницы Джона Хопкинса. При этом их общение не прервалось. Они переписывались по электронной почте, обменивались сообщениями по телефону, а когда Кирсти приезжала в Нью-Йорк, чтобы повидаться с родителями, подруги почти всегда встречались.

Поэтому-то они и оказались вместе в середине сентября: Кирсти позвонила и сообщила Ребекке, что трое из бывших студенток Колумбийского университета с их курса прибудут в Нью-Йорк на уик-энд и почему бы не организовать встречу выпускниц. «Давай пройдемся по нью-йоркским барам, как в старые добрые времена», – пошутила она. «Я нынче перешла в другую лигу», – шуткой же ответила Ребекка. Кирсти захохотала: «Да брось ты, меня не проведешь! Ты же Мерфи, а ирландцы – знатоки по части выпивки». Кирсти всегда называла Ребекку девичьей фамилией, которую та сменила после того, как стала женой Гарета. «Я тебе позже напишу подробно, где встречаемся».

И вот одним сырым субботним вечером Гарет пришел, чтобы посидеть с девочками, а Ребекка вызвала такси до центра. Кирсти заказала столик в ресторане на углу 114-й улицы и Бродвея, где подавали бургеры. Когда они были студентками, то ходили в это заведение лет пять. Теперь его, правда, переделали в хипстерском стиле и бургеры стали в два раза дороже, но коктейли со взбитым арахисовым маслом напоминали о студенческой молодости, и подруги сели в ту же кабинку у окна, которую всегда старались занять раньше.

Поев, они снова заказали такси и отправились на Бродвей: одна из подруг знала управляющего баром в гостинице «Ренессанс», и твердо намеревалась получить для всех бесплатные напитки в этом шикарном месте. Когда они прибыли в гостиницу, отчаянный флирт, к удивлению Ребекки, сработал, и они заняли столик с прекрасным видом на Таймс-сквер, залитую огнями рекламы.

Выпив ни больше ни меньше чем пять коктейлей, они примерно в одиннадцать вечера вышли из «Ренессанса» в ночной Нью-Йорк. В университете Ребекка всегда умела пить, и ей казалось, что этот навык она не утратила, поэтому, когда Кирсти предложила пойти в клуб «Зи», что на 45-й улице, Ребекка ее бурно поддержала. Она уже была достаточно пьяна, чтобы решить, что ее аристократический английский акцент поможет убедить охрану пропустить их без очереди. То ли из-за этого, то ли из-за того, что все пять подруг были симпатичными, их пустили внутрь, они заказали выпивку и отправились на танцпол.

Пока в течение следующего часа здание клуба сотрясалось от грохота басов, Ребекка и Кирсти потеряли в толпе своих подруг, а потом и друг друга.

Дальнейшее для Ребекки оказалось покрыто туманом.

Она проснулась со страшной головной болью, которая сконцентрировалась во лбу и пульсировала в глазницах. Она пошевелилась в кровати, но сначала не ощутила ничего, кроме ломоты в висках, сухости во рту и подступившей тошноты. Но постепенно до ее сознания стали доходить непривычные шумы, которые явно не принадлежали кварталу, где она жила с дочками. Необычным был и цветочный запах от постельного белья, и непривычная упругость матраса.

Ребекка открыла глаза.

Она находилась в комнате, которую не узнавала.

– Доброе утро! – раздалось откуда-то слева от нее.

Она с трудом повернула голову – какой-то мужчина, которого она видела первый раз в жизни, стоял рядом с кроватью.

21

Настенные часы показывали 1:30 ночи.

Ребекка проснулась и поняла, что больше заснуть не удастся. Она вновь и вновь возвращалась к навязчивой мысли о том, что Гарет и Ноэлла теперь вместе, что Ребекка мешала их отношениям и что Ноэ, никогда не имевшая детей, желает, чтобы Ребекка никогда не вернулась, просто исчезла с лица земли, и тогда она сможет оставить Киру и Хлою себе. Впрочем, через некоторое время Ребекка проявила здравомыслие и отмела эту идею как абсурдную, но тут ей вспомнилась реальность, которая была гораздо хуже. Вот они с Джонни спасаются бегством, несутся со всех ног, чтобы не расстаться в лесу со своими жизнями. Вот он исчезает среди деревьев, зовет ее, а она в замешательстве не может ответить. Неужели это случилось с ними? «Куда ты после этого делся, Джонни?» – в который раз спросила она себя.

Снаружи послышался крик ночной птицы, хлопанье крыльев нарушило равномерный рокот волн, бившихся о причал. Когда-то в прошлой жизни она любила океан: когда они с братьями и отцом оказывались на ежегодных школьных каникулах на пляже Юнион, мерный шум прибоя ее успокаивал, освобождал от тревог и помогал заснуть.

Теперь это был звук заточенья, островного плена.

В два часа ночи она встала, чтобы попить. В два тридцать ей все еще не спалось, и она подошла к окну. Там смотреть было не на что, кроме полосы мрака.

Еще ни одну ночь, проведенную в магазине, она не могла нормально выспаться. Стоило ей провалиться в сон, как на нее наваливался ее давний кошмар. Она с пугающей ясностью чувствовала, как ноги вязнут в ковре, неизменно возникающем в ее сне. А когда просыпалась, то с удивлением оглядывала помещение магазина, не в силах понять, где находится. В этот момент паника овладевала ею и давила грудь, каждый вздох давался с огромным трудом. А потом она вспоминала: «Я на острове. Я жду спасателей, которые вытащат меня отсюда».

Ребекка встала и пошла к двери, дважды проверила, что она закрыта. С Мейн-стрит внутрь магазина было не заглянуть, и Ребекке это нравилось: она не хотела, чтобы кто-то за ней подсматривал, как бы дико и странно это ни звучало. Ее разум играл с ней в жестокие игры после захода солнца, хотя она прекрасно понимала, что ни одной живой души на Мейн-стрит не было.

Но это не делало ее страхи менее реальными.

Вернувшись под одеяло на матрас, Ребекка лежала, не выключая фонарь, оставлявший мазок света на бетонном полу. Она закрыла глаза, веки ее потяжелели, и она решила сосредоточиться на чем-то приятном. Она тут же представила себе Киру и Хлою, вообразила, что вырвалась с острова, что входит в их спальню, в которой не была уже неделю, что прислушивается к их тихому сонному дыханию.

«Ну вот я и дома», – прошептала она в своем начинающемся сновидении, куда она начала ускользать от реальности.

И в этот момент послышался какой-то новый резкий звук.

Она открыла глаза. Ветер дул в пространстве за магазином, и звук снова повторился. Создавалось впечатление, что ветер принес его с моря. То был не крик птицы и не рокот прибоя.

Шум мотора!

Она метнулась к окну, забралась на прилавок, чуть не упав со сна от отчаянного усилия. Секунду помедлила, вспомнив, что совсем недавно приняла за шум судового двигателя совсем другой звук.

И тут она увидела огни и четкий силуэт рыболовного траулера, идущего по морю.

– Черт, это правда! Это происходит на самом деле!

Она быстро натянула брюки и кроссовки и принялась отворять засовы на двери, одновременно натягивая на себя куртку. Когда она добежала до машины, то вновь посмотрела в сторону моря: траулер был тут как тут, он двигался в северном направлении мимо леса к восточному побережью острова.

Ребекка завела верный «джип чероки», который ее не подвел, сделала разворот и понеслась по Мейн-стрит в противоположную от заправки сторону. Она видела силуэт судна далеко впереди в океане, видела, как он покачивается на черной воде. Но очень скоро лес по обе стороны от нее стал гуще и она потеряла траулер из вида.

Ребекка вдавила педаль в пол, молнией пролетела поворот на Нуйяшу, пронеслась мимо заправочной станции и только тут поняла, что уже минут десять как не видит судна. «Вперед, вперед! Не останавливайся! Нужно его догнать», – приказала она себе. Сейчас она миновала крайнюю точку в восточном направлении, обозначенную остовами трех поврежденных ураганом домов, до которой доходила нормальная автомобильная дорога.

Теперь она ехала по пляжу, зажатому с одной стороны морем, а с другой – лесом. Деревья в лесу от многолетнего воздействия ветра наклонились вглубь острова и тянули свои ветви прочь от моря.

Траулера на море нигде не просматривалось.

Но она увидела кое-что другое.

Свет фонарика в лесу.