Ранее

Еще пару дней после разговора с Ноэллой Ребекка ничего не предпринимала и не задавала Гарету никаких вопросов о телефоне. Бездействие ее угнетало, и она злилась на себя, что прождала целых девять месяцев, но стоило ей бросить взгляд на своих дочерей, – невинных крох, полностью зависящих от нее и от Гарета, – как она тотчас вспоминала, что не хотела рисковать и разрушать свой брак до рождения Хлои.

А может, лучше продолжать жить так, будто ничего не случилось?

Тогда ей это удалось, но нынче уже не казалось возможным. Теперь она все время думала о мобильнике, задаваясь вопросом, принадлежит ли он Гарету, и отсутствие внятного ответа мучило ее несказанно. В принципе, она могла положить телефон на видное место, чтобы Гарет его нашел при ней, и отследить его реакцию, но и в этом случае он мог все отрицать, потому что ничто из содержимого телефона прямо не указывало на него. Ни письма в ящике электронной почты, ни звуковые или текстовые сообщения, ни сведения о звонках. Даже имя и фамилия, указанные в аккаунте, были «пустышкой».

Ребекка до сих пор понятия не имела, кто такой Уиллард Ходжес. И оставалась вероятность того, что телефон не принадлежал Гарету.

Впрочем, сейчас Ребекка твердо знала одно – ей во что бы то ни стало нужно докопаться до истины, какой бы горькой она ни оказалась. И еще ее мучило осознание того, что если их с Гаретом брак распадется, ни Хлоя, ни Кира так и не узнают о том времени, когда все четверо жили вместе. Для них нормой будет картина разрушенной семьи, они подумают, что так и должно быть.

Впрочем, в конце концов ситуация так или иначе разрешилась и все сомнения и опасения больше не имели значения.

Как-то в начале апреля Ребекка вернулась с девочками домой после похода на рынок в Проспект-парке и неожиданно застала дома Гарета. Ее муж, сгорбившись, сидел за кухонным столом. Он уже открыл бутылку виски.

Ребекка нахмурилась:

– Что ты здесь делаешь?

– Взял отгул на полдня, – голос мужа звучал глухо.

Кира кинулась к отцу еще до того, как Ребекка успела спросить, зачем он взял отгул. Гарет посадил дочку к себе на колени, прижал к себе, поцеловал в кудрявую макушку и послушал ее рассказ о том, как они ели в парке сладкую вату, рассеянно и задумчиво улыбаясь. Наконец он отважился посмотреть Ребекке в лицо. В глазах у него стояли слезы. От неожиданности Ребекка отступила назад и натолкнулась на барную стойку, как будто бы он ударил ее.

– Не хочешь пойти и посмотреть телевизор, детка? – спросил Гарет у Киры. Голос его по-прежнему звучал глухо. Хлоя крепко спала в прогулочной коляске, стоявшей между ее родителями. Гарет пошел вместе с Кирой в гостиную и усадил дочь перед телевизором. Когда он вернулся на кухню, то вытирал глаза рукавом, не стыдясь своих слез, и тяжело опустился на стул.

– Что происходит, Гарет? – спросила Ребекка, и горло у нее перехватило. Она уже понимала, что происходит.

За все время их совместной жизни она только один раз видела Гарета плачущим – он проронил несколько слезинок, расчувствовавшись, когда родилась Кира. Ребекка приписывала эту сдержанность воспитанию, которое получил ее муж. Суровости и бескомпромиссности отца Гарета.

– Прости меня, – тихо сказал он.

– За что тебя прощать?

Он судорожно сглотнул и посмотрел на нее, ничего не говоря.

Слева на боку у Ребекки до сих пор была сумка, ремень которой она перекинула через голову. Она так и не успела снять ее, войдя в дом. В сумке лежали детские кремы, соски для бутылочек с детским питанием, подгузники. Подгузники… Она вспомнила, как четыре месяца назад они с мужем вели разговор, стоя на том же самом месте, и Гарет упрекнул ее в том, что она использует это слово, тогда как в Америке все говорят «памперсы». За годы жизни в Нью-Йорке Ребекка заменила очень много британских слов в своей речи американскими аналогами, но от некоторых так и не смогла избавиться. Когда она обращалась к Кире, то всегда называла себя «мамочкой», говорила «мамочка тебя очень любит», «посмотри на мамочку» и так далее, даже несмотря на то что дочка часто в ответ называла ее «мамуля». Ребекка сняла сумку с плеча, села, опустила руку в карман и медленно – будто извлекая старые кости из древнего захоронения – вытащила на свет божий телефон.

Сотовый… Она чаще говорила «сотовый», а не «мобильный».

К этому американскому слову ей удалось привыкнуть.

Она выложила телефон на стол между ними.

– Ты за это хочешь попросить прощения, Гарет?

16

Спустя час после утреннего пробужденья она наконец-то нашла рубильник для подключения к линии электропередач: распределительный щит находился на береговой территории, обнесенной забором, примерно в четверти мили от Мейн-стрит.

Ограда больше не казалась Ребекке помехой – она превратилась в опытного взломщика. Так же легко она справилась с замком на самом распредщите. Но оказалось, что внутри прибора чего-то не хватает. Наверное, для работы щита требовалась какая-то батарейка или другая деталь.

Ребекка несколько раз поднимала и опускала рубильник, но все впустую, ничего не включалось и не заводилось. Катастрофа! Без электричества она не сможет зажечь свет в магазине, оставить его на ночь для поисковой команды. Не сможет включить обогреватель, если даже его найдет. Получается, что чайник и микроволновка, взятые ею из общежития, бесполезны.

Ребекка посмотрела на себя, на свою грязную одежду, которую не снимала четвертый день подряд, и в очередной раз с тоской подумала о своих дочках. Что они сейчас делают? Кто о них заботится?

Она прыгнула в машину и быстро поехала в сторону леса, старясь отвлечься от мрачных мыслей. Весь день она ходила по тропам, сверяясь с картой из общежития, чтобы найти новые и еще не исследованные ею места. В какой-то момент она испугалась, что заблудилась, а потом и вправду заплутала в лесу, но затем каким-то чудом сориентировалась и нашла дорогу обратно к парковке. Она села в джип, в котором от ярко сиявшего на небе солнца было настоящее пекло. Ноги у Ребекки налились свинцом, страшно хотелось есть. Голос совсем пропал от того, что она все время звала Джонни.

Но никакого Джонни в лесу она так и не нашла.

* * *

Весь следующий день Ребекка провела на улице, наблюдая за морем.

От рассвета до заката она просидела, почти не двигаясь и не сводя взгляда с водной глади.

В ту ночь после того, как она поужинала содержимым одной из консервных банок, снова пошел мелкий дождь и вода опять потихоньку закапала с потолка. Тогда-то ей и показалось, что она слышит шум судового мотора. Ребекка вскочила на ноги, кинулась к окну и уставилась в темноту. Чем пристальнее она вглядывалась во мрак, тем больше убеждала себя, что две ночи назад действительно видела вспышки света в океане. Это и правда были судовые огни? Или у нее начались звуковые и слуховые галлюцинации и она видит и слышит то, чего нет на самом деле?

Ребекка постаралась проанализировать свои ощущения и пришла к неутешительному выводу о том, что никаких зрительных образов на море не возникает, а шум то усиливается, то исчезает в зависимости от силы ветра. Минут сорок спустя она сдалась, отошла от окна, легла на матрас и поняла, что больше всего ей сейчас хочется разрыдаться.

Но потом она вновь услышала тот самый звук.

Она вскочила на ноги, ринулась к двери, распахнула ее и побежала на задворки магазина, откуда хорошо был виден океан. Неужели это звук лодочного мотора? Ребекка принялась отчаянно размахивать фонариком, держа его высоко над головой.

Ничего. Никаких звуков, кроме мягкого шелеста волн, никакого проблеска на море.

Мысленно отругав себя за нелепое поведение, Ребекка вернулась в магазин, легла на матрас и забилась под груду одеял. Она попыталась заснуть, закрыла глаза и постаралась не прислушиваться к ритмичному шуму моря. И тут ей вновь послышался рокот судового двигателя.

Она выбежала наружу.

Ничего.

Так продолжалось всю ночь.