Картон не выдерживает аргументов огня. Он не спорит, он сразу соглашается.

Потом корпус.

Красный пластик не плавится красиво. Он сдаётся. Теряет форму, проваливается внутрь себя, как плохая идея.

Колёса горели чуть дольше.

Резина вообще упрямая вещь.

Если бы кто-то это видел, он бы сказал, что это неважно.

И был бы прав.

Но именно такие вещи почему-то запоминаются лучше всего.

Через несколько минут не осталось ничего, что можно было бы назвать машинкой.

И ничего, что можно было бы отправить дальше.

***

В Пасадене было утро.

Не символическое — обычное. С солнцем, которое светит слишком ярко для людей, которые плохо спали, и с воздухом, который уже нагревается, хотя ещё рано.

Тимми проснулся сам.

Без будильника. В день рождения будильники не нужны.

Он сел на кровати и посмотрел на календарь. Семь.

Цифра выглядела серьёзно.

Внизу его мать варила кофе.

Кофе у неё получался крепче, чем нужно, и горьче, чем хотелось. Она говорила, что это «привычка». На самом деле это был способ не думать.

Телефон лежал рядом.

Она уже звонила.

Не дозвонилась.

Это тоже укладывалось в объяснение.

— Он прилетел? — спросил Тимми, спускаясь.

— Ещё нет, — сказала она.

Голос был нормальный.

Слишком нормальный.

***

Телевизор был выключен.

Но он уже участвовал в происходящем — своим чёрным экраном, который отражал всё, что не хотелось видеть напрямую.

— Самолёты иногда задерживаются, — сказала она, не глядя на сына.

Это была правда.

Такая правда, которую удобно использовать.

Тимми кивнул.

Его это устраивало.

Задержка — это временно.

Задержка не отменяет подарок.

Он вышел во двор.

Газон был идеальным — как всегда. Сосед уже полил его, хотя можно было и позже. Некоторые люди поливают траву, потому что это единственное, что они могут контролировать.

Тимми представил, как по этому газону едет красная машинка.

Быстро. С шумом. Оставляя следы, за которые потом будут ругаться.

Это был хороший план.

Он нашёл старую деревянную машинку.

Тяжёлую. Неповоротливую. Она не издавала звуков, если не издавать их самому.

— Р-р-р, — сказал он.

Получилось не очень.

***

В доме зазвонил телефон.

Сара не сразу взяла трубку.

Иногда есть несколько секунд, в которые ты ещё можешь сделать вид, что ничего не происходит.

Она досчитала до трёх.

И взяла.

— Да.

Пауза.

— Я понимаю.

Ещё пауза.

— Спасибо.

Она положила трубку аккуратно.

Как будто это был предмет, который нельзя ронять.

Она не заплакала сразу.

Сначала изменилась поза. Плечи опустились. Спина как будто перестала держать вес.

Потом лицо.

Оно не исказилось — оно стало пустым. Как экран до того, как на него выводят изображение.

Тимми стоял в дверях.

Он ничего не понял.

Но увидел.

Этого оказалось достаточно.

Он не спросил про самолёт.

Не спросил про бабушку.

Он просто перестал ждать.

***

Позже придут люди.

Позже будут слова, которые звучат одинаково в любых домах.

Позже кто-то будет объяснять, что произошло, как будто это можно объяснить.

Но сейчас в доме было тихо.

Та тишина, в которой уже нет вариантов.

Тимми вернулся во двор.

Сел на траву.

Посмотрел на небо.

Оно было чистым.

Без единого следа.

Как будто ничего никогда не летало.

Он лёг на спину.

Закрыл глаза.

И попытался представить красный цвет.

Не тот, который горит.

А тот, который едет.

Я живу!

Меня зовут Линнея, мне шестнадцать, и я из Мальмё. Это город, который будто всё время забыл, что он — город. Он серый, он плоский, и он такой… как будто ты в нём родился, чтобы уехать. И ветер там всегда, даже летом. Ты можешь идти по улице, и у тебя волосы липнут к лицу, и всё время надо поправлять их рукой, и ты думаешь: «Да хоть раз можно без этого?».

Я обычная. Если под «обычной» понимать, что ты всё время думаешь, что ты особенная, но при этом понимаешь, что в мире миллиард таких, как ты. У меня есть друзья, с которыми мы сидим в кафе, пьём кофе, который вообще-то дрянь, но мы делаем вид, что он нас взрослит. Мы жалуемся на родителей, как будто это спорт. Иногда мы идём в торговый центр, просто ходим туда-сюда, ничего не покупаем, и всё время думаем, что вот так и будут проходить наши жизни.

У меня есть парень, Петер. Он старше на год. Не то чтобы он прям кумир, но когда он надевает кожаную куртку и садится на мотоцикл, у него есть этот взгляд… ну знаешь, как в фильмах, когда герой едет в закат и всем плевать, куда он едет. Иногда я еду с ним. Он газует, а я держусь за него, и тогда мне кажется, что я могу выскочить из этой жизни, как из автобуса на неправильной остановке.

Мальмё мне в целом нравится. Там есть старые дома, пахнущие кирпичом, и порты, где можно просто стоять и смотреть на воду. Но я всё равно мечтаю уехать. Хоть куда. В место, где пальмы, а люди ходят в шлёпках в декабре.

Родители… ну, это отдельная глава. Они как два полицейских, только у них нет формы, зато есть фразы типа: «Линнея, не поздно ли тебе?» или «Это не для тебя». Они думают, что я не понимаю, что они мной управляют, но я всё вижу. Мама — та, кто может за минуту сменить тон с ласкового на ледяной. Папа — тот, кто молчит так, что чувствуешь себя виноватой, даже если ничего не сделала.

И вот Рождество. Папа улыбается как-то не по-настоящему, мама делает вид, что всё это сюрприз: «Мы едем в Таиланд!» На две недели. Я и Оскар — мой брат, ему пять. Он всё ещё в том возрасте, когда не понимает, что вещи стареют. У него есть плюшевый медведь Снорре, который выглядел бы мило лет пять назад, но теперь он весь серый, с висящим ухом и глазом, пришитым чужой ниткой. Оскар таскает его везде.

Когда они это сказали, я улыбнулась. Внутри я думала: офигеть. Таиланд. Я раньше была только в Дании и Норвегии, и то на автобусе. А тут — другой континент. И одновременно я знала, что они будут всё время рядом. Что в этой жаре и с пальмами я всё равно останусь девочкой, у которой проверяют телефон и которая не может просто исчезнуть на час.

Перед поездкой мама устроила сбор аптечки, как будто мы в Амазонку идём на год. Таблетки от всего, мази, пластыри, спрей от комаров, крем от солнца. Папа таскал в чемодан книги и фотоаппарат. Я пробовала сдерживать смешки, но не могла.

День вылета. Мы едем в аэропорт в полной тишине. Я в наушниках, Оскар спит на маме, папа за рулём. В самолёте я села у окна. Сначала были облака, как пена, потом под ними всё стало зелёным, потом синим. В Бангкоке пахло странно. Манго, бензином, жареным мясом и чем-то сладким, липким. Воздух был как суп — густой, и ты его как будто пьёшь.

До Као Лака мы ехали на автобусе. Пальмы, лавки с фруктами, мотобайки, крики птиц. Я смотрела в окно и думала, что это всё как-то не по-настоящему. Будто я смотрю кино, только без паузы.

Утро в Као Лаке липкое. Даже не влажное — именно липкое, как будто кто-то вылил сироп на воздух, и теперь он прилипает к коже. Я проснулась, потому что в комнате стало жарко, хотя кондиционер работал. Пахло кокосовым маслом, морской солью и чем-то ещё — сладким, но с привкусом гниющих листьев.

Папа уже был на ногах. Он всегда встаёт первым, бормочет про кофе, но на самом деле просто стоит у окна и смотрит, как будто там какая-то своя передача. Мама возилась с Оскаром. Он вцепился в своего медведя Снорре так, будто тот единственный, кто способен его защитить от мира.

Я схватила телефон. На экране — сообщение от Петера, пришло ночью:

Петер: «Ну что, дельфин уже проснулся?»

Я усмехнулась. Вчера на рынке я купила футболку с дурацкими дельфинами. Продавец нахваливал её так, как будто она из золота, а я спорила с ним, передразнивала, пока он не сдался. Отправила Петеру фото, где держу её за край, и написала: «Шедевр». Он ответил: «Хочу увидеть шедевр на тебе».

Я надела её. На солнце она была ещё более безвкусной — голубая, с огромным дельфином, который как будто улыбается тебе в лицо. Сделала селфи в зеркале, чуть наклонив голову, как он любит. Пальцы дрожали, но не от страха, а от того, что… ну, знаешь, это как нажать «отправить» и ждать — что он скажет, как посмотрит.

Я уже начала печатать: «Смотри, какой шедевр!», как дверь открылась, и в комнату зашла мама.

— Линнея, завтрак скоро закончится… — начала она, но потом заметила, что я быстро отвожу телефон в сторону. — Что ты делаешь?

— Ничего, — сказала я слишком быстро.

Она прищурилась. Подошла ближе, и я почувствовала, как сердце стучит в горле.

— Дай сюда.

— Мам… — Я вцепилась в телефон, но она уже держала его.

Мама смотрела на экран несколько секунд. Её лицо не изменилось, но я знала — она всё увидела. Не всё-всё, но достаточно, чтобы понять.

— Линнея, — сказала она тихо. — Это он?

Я молчала. Хотела, чтобы пол провалился, чтобы меня затянуло в ту самую чёрную дыру, куда попадают все подростки, которых застукали родители.

— Это очень… — она сделала паузу, подбирая слово. — Личное. Я не сержусь, — она села на край кровати, держа телефон на коленях. — Но ты должна понимать, что это может быть опасно.

— Опасно? — я фыркнула, хотя внутри было не до смеха. — Мам, это просто фото.

— Для тебя — просто фото. Для кого-то ещё — совсем другое.

Я отвернулась.

— Я не хочу контролировать каждое твоё движение, — продолжила она, — но я хочу, чтобы ты осталась в безопасности.

Я почувствовала, что глаза наполняются слезами. И не от того, что она меня поймала, а от того, что её голос дрогнул. В нём было что-то другое — страх. Настоящий.

— Ты всегда можешь поговорить со мной, — сказала она. — Даже если думаешь, что я не пойму.

Я кивнула. Не потому, что собиралась, а потому что в тот момент легче было согласиться, чем спорить.

В отельном ресторане было шумно, как в улье, только вместо пчёл — туристы, официанты и чайники с кипятком. Зал тянулся длинным прямоугольником, и в конце его огромные окна, из которых лился ослепительный свет, будто кто-то забыл выключить прожектор.