стоять в углу.
– Я не шучу шуток, госпожа Макалариат, никогда не был в этом замечен, а даже если бы имел такое обыкновение, в последнюю очередь я бы стал шутить их с тобой, госпожа Макалариат. В чем, собственно, дело?
– Одно из них было в дамской комнате, господин фон Липвиг, – сказала госпожа Макалариат.
– Зачем? Они же не едят…
– Якобы прибиралось, – госпожа Макалариат исхитрилась одним словом намекнуть, что у нее были большие подозрения на этот счет. – Но я слышала, к ним обращаются «господин».
– Они постоянно заняты разной мелкой работой – они не любят оставаться без дела, – сказал Мокриц. – Мы предпочитаем обращаться к ним «господин» из вежливости, потому что, э… говорить «оно» как-то нехорошо, а не ко всем людям – да, госпожа Макалариат, людям – применительно обращение «госпожа».
– Это дело принципа, господин фон Липвиг, – сказала женщина с уверенностью. – Если ты «господин», значит, в дамской комнате тебе быть не положено. С этого начинаются всякие шуры-муры. А я этого не потерплю, господин фон Липвиг.
Мокриц стоял и смотрел на нее. Потом перевел взгляд на господина Помпу, который всегда был неподалеку.
– Господин Помпа, нельзя кому-нибудь из големов дать новое имя? – спросил он. – Во избежание потенциальных шур-мур?
– Можно, Господин Вон Липвиг, – пророкотал голем.
Мокриц повернулся к госпоже Макалариат.
– Глэдис тебя устроит, госпожа Макалариат?
– Вполне устроит, – сказала она с победной интонацией. – И она должна быть подобающе одета, естественно.
– Одета? – сказал Мокриц обессилено. – Но големы не… у них нет… – он оробел под ее взглядом и спасовал. – Конечно, госпожа Макалариат. Какая-нибудь клетчатая тряпка, да, господин Помпа?
– Будет Сделано, Почтмейстер, – сказал голем.
– Это все, госпожа Макалариат? – спросил Мокриц кротко.