Не следует думать, что сердечный тон этих слов был наигранным. Бить лежачего было не в правилах Каупервуда, несмотря на все вероломство и коварство его натуры. В момент своего торжества над врагом он всегда бывал мягок, любезен, великодушен, а в иных случаях даже исполнен сочувствия, как, например, сейчас, и это отнюдь не было притворством. Мистер Сласс снял свою высокую конусообразную шляпу и произнес напыщенно и высокопарно, ибо такова была его манера изъясняться, и он не изменил ей даже в эту столь трудную минуту:– Вы видите, я здесь – перед вами, мистер Каупервуд. Что потребуете вы от меня теперь, что должен я сделать? – Ничего чрезмерного, уверяю вас, мистер Сласс, – поспешил заверить его Каупервуд. – Мне уже давно хотелось потолковать с вами по-деловому с глазу на