Дженни молча вернулась к работе, но окружающее великолепие продолжало на нее воздействовать. Она не могла не улавливать происходящее вокруг, включая звуки, яркий свет, гул голосов и взрывы смеха. С одной стороны вестибюля располагался обеденный зал, и по звону посуды можно было заключить, что там сервируют ужин. В самом вестибюле кто-то уселся за пианино и начал играть. Все вокруг было пропитано духом отдыха и расслабленности, типичным для времени перед вечерним приемом пищи. Сердце невинной девушки из рабочего класса исполнилось надежд – она была молода, и бедность еще не успела переполнить заботами ее юную головку. Она продолжала усердно натирать ступени, иногда даже забывая про трудящуюся рядом с ней несчастную мать, чьи добрые глаза уже тронула сетка морщин, а по губам почти что можно было прочесть историю множества повседневных хлопот. Дженни же была способна думать лишь о том, как все тут восхитительно, и мечтать, чтобы и ей досталось хоть немного такого великолепия.

В половине шестого экономка, вспомнившая про них, сказала, что можно заканчивать. Обе со вздохом облегчения оторвались от уже полностью отмытой лестницы и, вернув на место рабочие принадлежности, вышли наружу через черный ход и заторопились домой, довольные – мать, во всяком случае, – что наконец-то обрели оплачиваемое занятие.

Когда они миновали несколько шикарных особняков, к Дженни вновь вернулось то состояние, в которое привело ее непривычное зрелище отеля и кипящей там жизни.

– Разве не замечательно быть богатым? – спросила она.

– Да, – ответила мать, мысли которой в тот момент были заняты больной Вероникой.

– Ты видела, какой там огромный обеденный зал?

– Видела.

Дальше путь их пролегал мимо невысоких домиков, дорожка была усыпана опавшими листьями.

– Вот бы и мы были богаты, – со вздохом прошептала Дженни.

– Не знаю, что и делать, – призналась ее мать какое-то время спустя, когда груз обуревающих ее дум сделал молчание невыносимым. – По-моему, дома есть совершенно нечего.

– Давай еще разок зайдем к мистеру Бауману! – воскликнула Дженни, в которой безнадежные нотки в материнском голосе вновь пробудили свойственное ей сочувствие.

– Думаешь, он согласится давать нам в долг?

– А мы ему сообщим, что нашли работу. Я сама и скажу.

– Ну, хорошо, – устало произнесла мать.

Без особой уверенности они заглянули в маленькую, скудно освещенную бакалейную лавку в двух кварталах от дома. Миссис Герхардт открыла уже рот, но Дженни ее опередила.

– Не отпустите нам немного хлеба и бекона к нему? Мы теперь работаем в «Коламбус-хаусе» и в субботу обязательно заплатим.

– Верно, – добавила миссис Герхардт, – мне дали работу.

Бауман, у которого они всегда покупали продукты еще до болезни отца и прочих неприятностей, видел, что они не лгут.

– И давно вы там работаете? – спросил он.

– Сегодня днем начали.

– Вы ведь прекрасно понимаете, миссис Герхардт, – сказал Бауман, – что я не хотел бы вам отказывать. Я уважаю мистера Герхардта, но я ведь и сам беден. Времена сейчас нелегкие, – пустился он в объяснения, – а у меня семья.

– Понимаю, – тихо произнесла миссис Герхардт.

Ее грубые, покрасневшие от многочасовой работы ладони, скрытые под старой хлопковой шалью, непрерывно двигались от беспокойства. Дженни, напряженная, молча стояла рядом.

– Ну, хорошо, – решился наконец Бауман, – пожалуй, на этот раз можно пойти вам навстречу. Но вы уж заплатите в субботу, сколько сможете.

Упаковав хлеб и бекон, он, прежде чем вручить его женщинам, произнес с некоторым цинизмом:

– Когда снова разживетесь деньжатами, захотите, поди, уйти в другую лавку.

– Да нет же, – возразила миссис Герхардт, – что вы такое говорите! – Она слишком нервничала, чтобы тратить время на болтовню.

Они снова вышли на утопавшую в тени улицу и продолжили свой путь домой мимо низеньких домиков.

– Как думаешь, удалось ли детям раздобыть хоть немного угля? – устало произнесла мать у самых дверей.

– Не волнуйся. Если что, я сама схожу, – заверила ее Дженни.

– Нас прогнали! – взволнованно воскликнул Джордж вместо приветствия, когда дети сбежались на кухню, чтобы поделиться с матерью новостями. – Но немного угля я все же раздобыл, – добавил он сразу же. – С вагона сбросил.

Миссис Герхардт лишь улыбнулась ему, а Дженни расхохоталась.

– Как там Вероника? – спросила она.

– Похоже, уснула, – откликнулся отец. – В пять я еще раз дал ей лекарство.

Когда запоздалый и скудный ужин был наконец готов, мать отправилась к кроватке девочки для очередного – и практически бессонного – ночного бдения.

Однако пока готовилась какая ни есть пища, Себастьян успел выступить с предложением, ценность которому придал его существенный опыт в деловом и не только общении с людьми. Пусть он и был всего лишь подмастерьем без какого-либо образования, если не считать наставлений в лютеранской вере, которую он терпеть не мог, его переполняли типично американские задор и энергия. Сокращенное прозвище «Бас» как нельзя лучше ему подходило. Рослый, атлетичный и великолепно для своего возраста сложенный, Себастьян уже привлекал к себе внимание и взгляды девушек, способные из просто смазливого парнишки сделать хлыща. При первых же признаках подобного интереса к себе он начал подозревать, что внешний вид кое-чего стоит, а оттуда до иллюзии, что все остальное по сравнению с этим неважно, оставался лишь шаг. На заводе он успел сойтись с несколькими другими пареньками, которые уже знали все о Коламбусе и возможностях, которые тот предоставляет, и водил с ними компанию, пока сам не превратился в типичного городского юнца. Он досконально разбирался в индивидуальном и командном спорте, был наслышан, что в столице можно застать всех значительных персон штата, полюбил театр, привлекавший его рекламой и перспективами разъездов, и в целом представлял себе, что для успеха в жизни нужно что-то делать – а именно водить дружбу с законодателями мод или по крайней мере делать вид, что водишь.

По этой-то причине юноша и обожал болтаться рядом с «Коламбус-хаусом». Ему казалось, что отель с его шиком и блеском служит одновременно средоточием и границей всего хоть чего-то стоящего. Едва накопив денег на относительно приличный костюм, Себастьян стал каждый вечер отправляться в центр города, где вместе с друзьями праздно торчал рядом со входом в отель, покуривая дешевые сигары, наслаждаясь собственным стильным видом и заигрывая с девушками. Здесь он чувствовал себя в гуще событий – рядом с городскими знаменитостями или безвестностями, азартными игроками, искателями прочих наслаждений, просто молодыми людьми, зашедшими побриться или опрокинуть стаканчик виски. Всеми он восхищался и на всех пытался походить. Костюм был в этом отношении главным критерием. Если кто-то прилично одет, носит перстни и запонки, то и любые его поступки достойны подражания. Бас стремился быть одним из них и вести себя так же; тем самым его опыт наиболее бессмысленных способов времяпровождения стремительно обогащался.

Именно он неоднократно упоминал «Коламбус-хаус» в разговорах с матерью, но теперь, когда она получила там работу, пришел в ужас и подумал, что было бы куда удачней, если бы мать и сестра просто брали оттуда белье для стирки. Коли уж обстоятельства сложились так, что они вынуждены работать, пусть лучше стирают для этих блестящих джентльменов одежду. Другие же могут?

– Отчего бы вам не брать у постояльцев стирку? – спросил он у Дженни, когда та закончила пересказывать ему сегодняшние события. – Все лучше, чем лестницы мыть!

– А как ее взять?

– Само собой, у портье спросить надо.

Дженни эта мысль показалась очень стоящей.

– Только не вздумайте со мной заговаривать, если там увидите, – немного погодя предупредил ее Себастьян с глазу на глаз. – Не подавайте вида, что знаете меня.

– Почему? – наивно удивилась она.

– Догадайся сама, – ответил Бас, который и прежде уже намекал, что его семейство выглядит весьма бедно и для него такие родственники, выйди это наружу, окажутся позором. – Увидишь меня – проходи мимо. Тебе все ясно?

– Хорошо, – робко пробормотала она, поскольку, хотя Бас был старше лишь на какой-то год, она привыкла подчиняться его более сильной воле.

На следующий день по дороге к отелю Дженни обратилась к матери:

– Бас сказал, что нам можно бы брать стирку у постояльцев.

Миссис Герхардт, всю ночь проломавшая голову над тем, как бы еще хоть что-то добавить к трем долларам, которые ей причитаются за шесть полудневных смен, идею одобрила.

– И правда, можно. Я спрошу портье.

Однако, когда они явились в отель, сразу такой возможности им не представилось. Они проработали до позднего вечера, но тут фортуна им наконец улыбнулась. Экономка отправила их мыть пол за стойкой у портье, который чувствовал расположение как к матери, так и к дочери: к первой – за очаровательное беспокойство во взгляде, ко второй – за милое личико. Его даже не раздражало, что они ползают на коленях у него за спиной. Наконец они управились, и миссис Герхардт, преодолевая робость, решилась на вопрос, который уже полдня вертелся у нее в голове.

– Не найдется ли здесь джентльмена, который позволит мне стирать для него? Я была бы чрезвычайно признательна.

В ее взгляде портье вновь увидел чрезвычайную нужду.

– Может статься, – ответил он, уже подумав про сенатора Брандера или Маршалла Хопкинса. Оба были щедрого характера, склонны к благотворительности и оказались бы только рады прийти на помощь бедной женщине. – Поднимайтесь-ка наверх и спросите сенатора Брандера. Он в двадцать втором. – Портье записал номер комнаты на карточке. – Поднимайтесь к нему и скажите, что это я вас направил.

Миссис Герхардт приняла карточку у него из рук, трепеща от благодарности. Она не могла выговорить ни слова, но за нее все сказали ее глаза.

– Не стоит благодарности, – сказал верно понявший ее чувства портье. – Идите к нему прямо сейчас. Он должен быть у себя.

Миссис Герхардт, с трудом преодолевая робость, постучала в дверь номера двадцать два. Дженни молча стояла рядом.

Дверь отворилась почти сразу же; за ней, на фоне ярко освещенной комнаты, стоял сенатор. Одет он был столь же безупречно, что и раньше, но сейчас, в вычурном халате, выглядел моложе.

– Итак, мадам, – произнес он, узнав обеих женщин, которых уже видел на лестнице, и в первую очередь дочь, – чем могу служить?

Мать, неуверенность которой от этого обращения лишь усилилась, замялась и наконец ответила:

– Мы только хотели узнать, не найдется ли у вас что-нибудь в стирку?

– В стирку, – повторил он за ней необычно раскатистым голосом. – В стирку? Проходите-ка, сейчас поглядим.

С изяществом отступив в сторону, сенатор жестом пригласил их пройти и закрыл за ними дверь. В номере было столько свидетельств роскоши и комфорта, что женщины замерли в замешательстве, а он повторил еще раз:

– Сейчас поглядим.

Миссис Герхардт почти не отрывала взгляда от выразительного лица и прически сенатора, а Дженни тем временем рассматривала комнату. Каминную полку и шифоньер украшало такое количество безделушек, на вид весьма ценных, какого ей прежде видеть не доводилось. Кресло сенатора и лампа с зеленым абажуром, шикарные плотные ковры на полу и прочие признаки мужского комфорта казались ей воплощением идеала.

Женщины так и стояли на месте, а он двинулся в угол комнаты, но потом, развернувшись, предложил:

– Присаживайтесь, тут как раз найдется для вас пара стульев.

Мать и дочь, все еще в плену благоговения, сочли, что вежливей будет отказаться.

Сенатор исчез внутри большого чулана, затем появился вновь и, настояв, чтобы они сели, спросил, окинув взглядом миссис Герхардт и улыбнувшись Дженни:

– Это ваша дочь?

– Да, сэр, – отозвалась мать. – Старшенькая.

– В самом деле?

Сенатор повернулся к ним спиной. Открыв ящик комода, он принялся копаться внутри и извлекать разные предметы одежды, попутно задавая целый ряд вопросов:

– А муж ваш жив? Как его зовут? Где вы живете?

На все это миссис Герхардт с робостью ответила.

– А всего детей у вас сколько? – спросил он с неподдельным любопытством.

– Шестеро, – сообщила миссис Герхардт.

– Что ж, – отозвался он, – семейство немаленькое. Свой долг перед нацией вы, безусловно, выполнили.

– Да, сэр, – согласилась миссис Герхардт, тронутая его приветливыми и заинтересованными вопросами.

– Так, значит, это ваша старшая дочь?

– Да, сэр.

– А муж ваш чем занимается?

– Он стеклодув, но сейчас хворает.

На протяжении беседы большие голубые глаза Дженни взирали на все с неподдельным интересом. Стоило сенатору на нее посмотреть, как она возвращала его взгляд столь открыто, без жеманства, и улыбалась так неопределенно-мило, что он помимо воли снова и снова встречался с ней глазами.

– Что ж, – сказал он, – прискорбно слышать. У меня нашлось кое-что для стирки – не слишком много, но можете забрать то, что есть. Надеюсь, на следующей неделе будет еще.

Он расхаживал по комнате, запихивая свои вещи в синюю холщовую сумку с изящным рисунком сбоку и не переставая задавать вопросы. Эти двое каким-то непонятным образом его привлекали. Ему хотелось знать, что творится у них дома и как получилось, что эта приличного вида женщина с жалобным взглядом теперь моет лестницы в отеле.

Пытаясь выяснить подробности и при этом никого не обидеть, он дошел уже почти до смешного.

– Так где вы живете? – спросил сенатор еще раз, припомнив, что первый ответ матери был довольно туманным.

– На Тринадцатой улице.

– Северной или Южной?

– Южной.

Снова чуть помолчав, он подал ей сумку и сказал:

– Ну, вот ваша стирка. Сколько берете за работу?

Миссис Герхардт пустилась было в объяснения, но сенатор уже осознал всю бессмысленность вопроса. Цена его не волновала. Что бы эти бедолаги ни запросили, он заплатит не колеблясь.

– Ну, неважно, – добавил он, сожалея, что вообще затронул эту тему.

– Вам все это нужно к определенному сроку? – спросила у него мать.

– Да нет же, – задумчиво поскреб он лоб, – годится любой день на следующей неделе.

Она поблагодарила его и собралась уходить.

– Обождите-ка, – сказал он, ступая вперед, чтобы открыть им дверь, – пусть будет понедельник.

– Да, сэр, – откликнулась миссис Герхардт, – спасибо вам.

После их ухода сенатор вернулся к чтению, но мысли его казались необычайно путаными.

– Эх, – произнес он, закрывая книгу, – вот ведь несчастные люди.

Он посидел еще какое-то время, жалея о том, сколь банальными были его расспросы, потом поднялся на ноги. Так вышло, что посетительницы заставили его ясно осознать свое собственное привилегированное положение. Комната словно бы пропиталась исходящим от Дженни изумлением и восторгом.

Что до миссис Герхардт, она на радостях даже забыла спросить о еще какой-нибудь стирке. Вместе с Дженни они вновь вышли на темную улицу.

– Разве не замечательный у него номер? – прошептала Дженни.

– Да, – ответила ей мать, – это очень важный человек.

– Он сенатор, верно? – продолжала дочь.

– Да.

– Как, наверное, здорово быть знаменитым, – тихо проговорила девушка.