Священник, Учёный, и Мудрец

Итак, сначала. Ранним осенним утром, когда одноцветность зелёной краски природы, превращается в разноцветные красно-жёлтые тона, и сама природа становится меланхоличной, задумчивой и романтичной, Висталь шёл по алее, с шумящими листвой, тополями. Подойдя к дому, побеленному розоватой известью, он зашёл в подъезд. Найдя квартиру номер шесть, он постучался.

Кого там чёрт принёс! Услышал он хриплый голос хозяйки. Поморщившись, от такого непочтения, он произнёс: Могу я увидеть отца Святослава?

Он на обедне, ответил тот же голос. Найдёшь его в церквушке, что на Маяке. И тут, он почувствовал в себе перемену. Голос хозяйки вдруг заскрипел, словно несмазанная дверь, всё вокруг потихоньку начало замедляться, стены вдруг стали колыхаться как студень. Началось! – промелькнуло в голове… Он стал медленно разворачиваться, словно огромный танкер в море.

Утро ворвалось в комнату лучами по южному, яркого солнца. Очнувшись, и почувствовав себя, и своё мышление, он сразу начал оценивать внешний мир. Все его привычные параметры, вроде бы пришли в норму. Внутри его, как будто бы ничего не беспокоило. И потянувшись от души, он встал с постели. Это была одна из тех гостиниц, которые встречаются только в провинциях, и присвоение которой, на полном серьёзе, хоть какого-то звёздного статуса, даже пол звёздочки, могло вызвать лишь саркастическую улыбку. И потому поселенцы, часто придавали ей статус пяти крестиков. Что означало отсутствие всех возможных условий сервиса.

Да. Как неприятно подумал он, когда образное восприятие мира, острота и концентрированность, вдруг оборачивается полной пустотой, во вполне пока бодрствующем сознании. Ощущение себя амёбой, существующей только в поле примитивной действительности. Такое чувство, что сначала у тебя вынули разум, оставив лишь рассудок, воспринимающий с помощью органов чувств окружающую действительность, и только затем выключили сам рассудок, словно выдернув из розетки его агрегаты.

Это был тот же город, но неделей позже. Такие «короткие отстранённости» утомляли его больше, чем «отстраненности на века». Его разум ещё не успел восстановиться, и не имел того просветления, какое он испытывал прежде, возвращаясь в действительность достаточно отдохнувшим, подобно человеку, возвращающемуся в этот мир, ребёнком.

Выходя из гостиницы, и размышляя над этим, он вдруг понял, что, выполняя механические действия, погружённый в свои размышления, в какой-то момент, вдруг ощущаешь новую реальность. Будто бы, опять проснулся, вышел в более бодрствующую стадию своего сна. Сон – во сне, или более ясное бодрствование – в бодрствовании… Такое ощущение, будто бы сначала вышел в море, из преисподней земли, а затем вынырнул из моря в воздушную атмосферу планеты…

Где критерии сна, и бодрствования? – Критерии, не относительные друг друга, но действительные? Сколько раз в день, мы засыпаем и просыпаемся, не фиксируя того, в своём сознании… Сколько раз в день, мы переходим из мира внутреннего, в мир внешний, совершенно не замечая этого… А сколько раз за свою жизнь, мы умираем, и рождаемся вновь, приходим в совершенно другой мир, также, не замечая, и не осознавая того… Какой из миров был истинным, какой из них был наиболее реальным, наиболее достоверным – Главным миром?

Придя в полное взаимодействие с внешней действительностью, и ощутив, наконец, внутренний контроль, Висталь направился к церквушке. Его душа уравновесилась, и сомнения ушли, сами собой. Ибо ему, как никому другому было известно, что только взаимодействие, и соотношение всех твоих чувств и мыслей, слияние их, в некую гармоничную общую функцию, в некий целокупный слаженный «оргакинез бытия», где всё и вся соразмерно и взаимозависимо, где всякая мелочь и мимолётность, соотносится со всякой общностью и долговечностью, где каждое отдельное чувство, подтверждает собой все остальные, а все вместе, подтверждают отдельное, – позволяет полагать, что пред тобой, – истинная реальность. И что только чувство самообладания, и контролируемого бытия, даёт ощущение истинности действительной реальности, в которой главной мерой, выступает соотношение и уравновешивание, – с одной стороны, общей фатальной зависимости природы…, и с другой, – собственной свободы, и иллюзии произвола. И всё это, называют расхожим словосочетанием – Великая жизнь.

Подойдя к небольшой часовне, которая не отличалась напыщенной красотой куполов, а сказать точнее, она ими просто не обладала, Висталь шагнул по направлению к этому скромному храму.

Что-то отвращало, его от этих «бастионов веры», сердце не пускало в себя, этих хрестоматийных наветов. В этих религиозных бастионах, к какой бы конфессии они не принадлежали, пахнет сильнее подобострастием и страхом, чем ладаном благоговения и любви…

Войдя в него, он, толи у прихожанки, толи у служительницы, – старушки, с повязанным старорусским манером платком, спросил; Где ему можно увидеть отца Святослава? Старушка, указав на священника, стоящего поодаль, продолжила свои хлопоты.

Отец Святослав? Спросил он, подойдя к скромно одетому в чёрный балдахин, старцу. Да, ответил он, и, повернувшись к Висталю, одарил его светлой улыбкой, поддёрнутого морщинами лица. Висталь почувствовал облегчение, подобное тому, какое чувствует всякий больной, лишь только встретившись с доктором медицины. Не уделите ли мне, несколько минут вашего времени, я приехал издалека.

Я уделю время всякому, кто нуждается в этом, сын мой, независимо от того, живёт ли он по соседству, или приехал с другого края земли-матушки, независимо от рода занятий, и вероисповедания. Что беспокоит тебя?

Позвольте начать без всяких предисловий, святой отец? Я давно живу на этом свете и многое познал. Моя юность проходила в любви и радостях, печалях и грёзах, – в общем, ничего особенного. Мне очень близко то мироощущение, которым обладает большинство людей, каждый из которых, родился и вырос в этом мире. Где всё и вся становится действительным, лишь тогда, когда обретает свою предметность, со своими чёткими границами и параметрами. Где всякая самая идеальная, самая тонкая субстанция, почти бестелесная сущность, чтобы обрести важность для нашего сердца, должна непременно стать системой. Где всякая мысль, чтобы иметь должное к себе отношение, непременно должна прикрепиться, к какой-либо сложившейся и устоявшейся философеме, либо сама облачиться в доктрину. Где всякое мнение, чтобы стать по-настоящему весомым, должно непременно обернуться в красочный, вышитый золотом балдахин, словно невидимка в халат. И где даже самая эфемерная, и по природе своей, бесформенная астральная субстанция, чтобы найти своё место в этом мире, должна непременно приобрести определённую форму, найти своё воплощение, и стать ощущаемой всеми рецепторами человеческого органоида. И в конце концов, должна обрести экзистенциальную власть над ним.

В данный момент, я имею в виду исторически устоявшуюся парадигму, что в этом мире, всякая Вера, должна принадлежать какой-нибудь доктрине, вероучению, или конфессии. Но, как только Вера обретает эту доктрину, она растворяется в этой системе, превращаясь лишь в атрибут, – некий рудимент сознания, отдаваясь на волю самой системности, и тем самым, теряя свою искомую первородность. Она, – становиться рабом этой системы.

Что может быть более дорогостоящим, что может давать большее удовлетворение человеку, как не то чувство – себя свободным, как не та гордость за свою силу и самодостаточность, которая позволяет ощущать себя, настоящим человеком?! Не подобострастным и преклоненным, с раболепием и самопринижением смотрящим в этот мир, не перекладывающим свою ответственность на некое «сверхсущество», – но возвышенным, и повелевающим собой, своей жизнью, своими поступками и мыслями, и несущим гордо своё знамя!

Но в силу популярности различных религиозных конфессий на земле, я подозреваю, что человек, в массе своей, не боится, и не отвергает рабство, но напротив, – стремится к нему. И как всякий «заключённый», в пределах своего лагеря, в силу само убеждения и привычки, может вполне чувствовать себя, относительно свободно, так всякий из паствы, – всякий, кто когда-либо причислил себя к определённому религиозному учению, или к определённой конфессии, может вполне чувствовать себя свободно и комфортно, в рамках этой выбранной доктрины.

Я осознал, во всей неопровержимой реальности, что человек, не осознавая того, боится более всего на свете, именно свободы! Ибо, в глубине своего подсознания чувствует, – как она, на самом деле, опасна для него…

Я слышу, и понимаю тебя, сын мой. Но отвечу на это, так: Во-первых, всякая свобода, действительно негативна, ибо в своей гипертрофированности, подразумевает под собой, квинтэссенцию хаоса… Во-вторых, подсознательно, человек всегда чувствует, что свобода – словно наркотик, попробовав который однажды, никогда не забудешь, и будешь всю жизнь стремиться к нему, обречённый увеличивать постоянно дозы… В-третьих, свобода – словно то «яблоко с древа познания», откусив от которого, уже невозможно вернутся назад, на луга беспечного неведения, а значит, того вида счастья, которое несёт в себе всякое неведение, и всякое беспечное существование… В-четвёртых, свобода – словно та сладость, которая, если употреблять её в больших количествах каждый день, неминуемо вызывает, что-то вроде «диабета», и, в конце концов, убивает.

Я, конечно же понимаю, отче, что отвергать одно, не значит утверждать противоположное, и истина, – никогда не сидела на одном из стульев. Как Мисологос, (отвергатель всякой веры), так и Ортодокс, (одержимый верой), есть суть – проповедники монотеизма. И я прекрасно осознаю, что в этом смысле, ими движут два вида заблуждения, которые стоят друг друга. Будучи приверженцами одного вида заблуждения, они убеждены, что всё зависит от бога и проведения, и они лишь рабы, или плывущие по течению рыбы…

Будучи приверженцами другого вида, они убеждены, что всё зависит только от них самих, что они сами строят свою жизнь, а значит, и ответственность за эту жизнь, целиком и полностью лежит на них самих. Каждый выбирает для себя, тот вид заблуждения, который ближе ему по духу. А значит, каждый выбирает, присущий только ему вид свободы, и вид счастья…

Эти разноплановые понятия, и их взаимоотношения, где-то коррелируются с выбором человеком образа своего пути, в социальной системе. Где ты, либо подчинённый, и удовлетворяешься своим видом свободы, либо начальник, удовлетворяющийся своим, но убеждённый, что только этот вид свободы – действителен. И оба они убеждены, что иных путей в социуме, – не существует. Но на самом деле, они оба зависимы, и только виды зависимости, и соответствующий каждому вид свободы, отличает их стремления, и их заблуждения.

Но существуют личности, что отвергают оба эти вида свободы, и выбирают для себя, третий вид, – путь философа… И они знают ту метаморфозу жизни, которая определяет всякое наше отношение, не только к свободе и несвободе, но и к боли и наслаждению, страданию и благоденствию… Метаморфозу, которая предопределяет все наши аффекты, и несёт в себе, фатальную невозможность обретения истинной свободы, и настоящего благоденствия, для всех живых тварей на земле. Ведь сам мир есть суть система. И он, так устроен, и так устроена наша жизнь, что страдание и благоденствие, строго зависимы друг от друга, и всегда находятся в паритетном соотношении, и никак иначе. Что, чем больше человек обретает внешней свободы, тем меньше у него остаётся, внутренней. Чем больше он обретает внутренней свободы, – тем тягостнее для него, становятся самые незначительные попирания внешней свободы.

Сын мой, почти все человеческие заблуждения, вырастают из одного корня. – Человек постоянно ищет лекарство против страдания, от своего внутреннего противоречия. Лекарство против страха… Он пытается найти согласие внутри себя, и обрести покой, не осознавая, что именно это противоречие, и этот страх, позволяет ему жить, и существовать в бытие. И что, на самом деле, покой, как таковой, исключён из нашей действительности, и имеет свои пенаты только за пределами жизни. Здесь может быть только относительное успокоение, да и то, на очень кроткое время. Некий штиль относительно бури, при котором, всякое море начинает скучать, и мечтать о новой буре. Но попадая вновь в бурю, – в эти бушующие волны мироздания, тут же снова стремится успокоиться. Волна – определяет всё и вся, в этом мироздании.

А может быть, отче, именно знание, не даёт человеку проснуться, и понять себя? Человек познавший, – говорит: Я проник в самые глубины мироздания, я осознал сам мир, но это лишь усугубило моё состояние, я чувствую себя больным… Я не нашёл истинны, и полагаю, что на этом пути, её, – просто нет… Меня не радует более ничего, во мне лишь, скрежеща зубами, сталкиваются «чудовища знания»! Кто способен усмирить их? Я не знаю… Но чувствую в глубине души, что это сможет сделать Вера, – Истинная Вера! Как я жажду окунуться в это чистое озеро! Как я хочу обрести единение с миром! Не покаяния, не молитв, не выполнения правил религиозных традиций, но Веры в непоколебимость сущего, животворящим лучом струящейся из меня! Веры в сам мир, в его благость и божественность! А главное, в существование истинных целей, – целей не сулящих, и обманывающих, – но действительных…

Я понимаю тебя, сын мой. Тот, кого ты называешь «познавший», устал от непрекращающихся боёв. Его душа, словно поле нескончаемой битвы. Его внутренний стержень «изгрызен гарпиями знания», подточен «крысами разочарований», и он жаждет обновления! Ты спрашиваешь, как ему обрести Веру? Он может искать её, всю свою жизнь, и не найдя, так и сгинуть в бездне безвременья… Вера всегда приходит сама. Никакими духовными усилиями обрести её, – невозможно! Она есть – само проведение! Чем больше ты желаешь её, тем дальше она от тебя… Ибо настоящая Вера не приемлет никакого интереса, она в стороне от всякого меркантильного помысла, каким возвышенным он бы, не представлялся…

Я вижу чужеземец, ты запутался в своих бесконечных скитаниях, как в полях и лесах грубой реальности, так и в полях и лесах своего тонкого разумения, – в сферах метафизического бытия. Ты заблудился, и в своём беспокойстве, ищешь выход. Загляни в своё сердце…, так я говорю всем страждущим… В большинстве своём, люди не знают, чего они хотят, на самом деле. Они запутаны в разноячеечных сетях пропаганды, и протекционизма, увязли в липкой патоке чужих мнений, и строят свою жизнь, основываясь на авторитетных доводах разноплановых таблоидов цивилизации. Загляни по-настоящему в своё сердце, и ты обязательно найдёшь там ответы, на терзающие тебя вопросы…

Что касается твоего первого вопроса, а именно религиозной дисциплины, или конфессии, сын мой, скажу следующее: Религиозная дисциплина, – это уютная, гостеприимная Таверна, на берегу океана, между песчаной пустыней, и пустыней моря… Здесь находят приют большинство странников. Здесь звучит Великая музыка духа! И как гармоничная, выверенная симфония, созданная гением, своей полифонией порабощает нас, завораживая наше сознание, так религиозная дисциплина, воздействует своей полифонией, на всякие, открытые к гармонии, жаждущие совершенства, души.

Но рабство ли это? И если сказать да, то человек хочет быть рабом гармонии, рабом красоты, и добра. Также, как он жаждет быть рабом всевозможных искусств вообще, несущих в себе туже полифонию, – музыку изобразительного творчества, литературы, скульптуры, или даже архитектуры, которая, как известно, есть суть воплощённая в камне музыка. Формы Искусства, в своей общей совокупности, незримо выстраивают и гармонизируют всю нашу жизнь. Эта музыкальность наиболее явственно проявляется в гениальных произведениях мастеров слова, – писателей и поэтов, появляющихся на нашей бренной земле, примерно раз в столетие.

И та же музыкальность