Глава 5.

Давление отца на Стаса стало невыносимым. За ужином в их огромном, холодном особняке в Барвихе Аркадий Петрович, отпив вина, обвёл Стаса тяжёлым взглядом.

- Двадцать девять на носу. Проект идёт хорошо. Пора и о преемнике подумать. Не только о бизнесе.

- У меня есть время, отец, — отрезал Стас, чувствуя, как привычная стальная обойма сжимается вокруг его горла.

- Время? — Отец хмыкнул. — Время уходит. И подходящих невест разбирают. София Львовна звонила. Их дочь из Швейцарии вернулась. Девушка образованная, из семьи. Познакомлю.

Мать Стаса, Элеонора, красивая и вечно отстранённая женщина, лишь вздохнула, поправляя салфетку. Она сама была продуктом такой же сделки — брака «старых денег» и «новой силы». Их брак был ледяным и бессловесным пактом о ненападении. Именно этого будущего Стас боялся больше всего.

- Я не собираюсь жениться на очередной «подходящей» девушке, отец, — сказал он тихо, но так, что слова прозвучали вызовом. — Хватит с меня ваших аристократок.

Аркадий Петрович медленно поставил бокал. В воздухе запахло грозой.

- Ты будешь слушать, что я говорю. Я не для того всё это строил, чтобы ты…

- Чтобы я прожил такую же несчастную жизнь, как вы с матерью? — перебил его Стас. Впервые. Он увидел, как в глазах отца вспыхнула ярость, и понял, что перешёл черту. Но отступать было поздно. — В выборе жены советов ваших слушать не буду. Это моё решение.

Он встал и вышел из-за стола, оставив отца в немом бешенстве, а мать — с печальными глазами, полными молчаливого понимания.

В ту ночь Стас не спал. Гнев на отца смешивался с отчаянием от собственной несвободы. И в этой чёрной круговерти мыслей всё чаще всплывало одно лицо. Настя. С её горящими, не знающими цинизма глазами. С её упрямством и страстью к своему делу. Она была антитезой всему, что его окружало. Она была «живой». И она, он чувствовал это каждой клеткой, тоже им интересовалась. В её взглядах была не только деловая заинтересованность, но и тот самый огонёк, который он научился распознавать у женщин. Только у неё этот огонёк был не расчетливым, а искренним, почти пугающим в своей прямоте.

Это был плохой план. Бунтарский, эгоистичный, опасный. Но он не мог остановиться. Он был как человек в пустыне, который видит мираж родника и, даже зная, что это иллюзия, бросается к нему, потому что умирает от жажды.

Он пригласил её на свидание не как подрядчика, а как женщину. Сделал это просто, когда они в очередной раз остались после совещания.

- Настя, есть отличный ресторан с видом на реку. Не поужинаем? Как люди, а не как коллеги?

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и он видел в них целую бурю: испуг, смущение, гордость, любопытство.

- Я… не уверена, что это хорошая идея, — сказала она, но в её голосе не было отказа.

- Никаких идей, — сказал он, и его голос смягчился. — Просто ужин. Обещаю.

Она согласилась.

Он заказал столик на террасе с самым лучшим видом. Надел простые джинсы и тёмную водолазку, стараясь стереть с себя офисный лоск. Но когда увидел её, вышедшую из такси, у него перехватило дыхание. Она была в простом чёрном платье, которое подчёркивало её хрупкость и женственность. Она выглядела одновременно невероятно молодо и поразительно собранно.

Ужин был странным. Стас, обычно красноречивый, ловил себя на том, что говорит банальности. Настя сначала робела, ковыряла салат вилкой, но потом, разговорившись о работе, о растениях, оживилась. Она рассказывала про первую заработанную тысячу рублей, про то, как они с мамой делали ремонт, и в её рассказах не было ни тени жалобы — только гордость и юмор. Стас слушал, заворожённый. Её мир был так реален, так осязаем. И так далёк от его каменных джунглей.

Он отвёз её не домой. Сказал:

- Покажу, где я живу, когда хочу быть один.

Его лофт, стерильный и минималистичный, поразил её.

- Как будто тут никто не живёт, — вырвалось у неё.

И он понял, что она права.

Они стояли у огромного окна, пили вино, смотрели на огни города. Расстояние между ними таяло с каждой минутой. Он чувствовал её тепло, слышал её неровное дыхание.

- Ты знаешь, что это безумие? — тихо спросила она, не глядя на него.

- Знаю, — ответил он. — Но я устал от здравого смысла.

И он поцеловал её. Нежно, вопросительно, давая ей время отстраниться. Но она не отстранилась. Её ответный поцелуй был смелым, неумелым и пьяняще искренним. В нём была вся её девятнадцатилетняя страсть и накопленная за годы лишений нежность.

Она пошла с ним в спальню не потому, что он её уговорил или купил ужином. Она пошла, потому что хотела. Потому что он был её запретной, головокружительной мечтой, которая вдруг стала явью. Потому что в его глазах она видела не жалость или расчёт, а то самое узнавание и жгучую потребность, которые бушевали и в ней.

Всё было неидеально. Он был слишком осторожен, боясь напугать или сделать больно. Она — слишком порывиста и стеснительна одновременно. Но в этой неидеальности не было фальши. Была только щемящая, оголённая правда двух людей, которые нашли друг в друге отдушину от своих слишком тяжёлых миров.

Утром она проснулась первой. Лежала, глядя в потолок, слушая его ровное дыхание, и её охватывала паника. «Что я наделала? Он мой заказчик. Он из другого мира. Это ошибка». Но когда он потянулся во сне и обнял её, прижав к себе, паника отступила, сменившись странным, глубоким спокойствием.

Стас проснулся и увидел её задумчивый профиль на фоне утреннего света.

- Я не пожалела, — тихо сказала она, не глядя на него, словно отвечая на его невысказанный вопрос. — Но это ничего не меняет, да?

- Меняет всё, — ответил он, проводя рукой по её волосам. И в этот момент он сам в это верил.

Он отвёз её домой, к её панельной пятиэтажке. Они молчали. Барьер между их мирами, на мгновение рухнувший ночью, снова вырос перед ними во всей своей неприступной высоте.

- Увидимся на объекте, — сказала Настя, не глядя ему в глаза, и быстро вышла из машины.

Стас смотрел, как она скрывается в подъезде, и понимал, что всё стало в тысячу раз сложнее. Его бунт против отца вылился не в холодный расчёт, а в горячее, рискованное чувство к девушке, которой мог легко сломать жизнь. Он начал игру, в которой не знал правил. И теперь оба были пешками на доске, где главным игроком всё ещё оставался его отец.

Дверь в их отремонтированную, пахнущую свежей краской прихожую показалась Насте невероятно тяжёлой. Каждый шаг по лестнице отзывался в ней глухим эхом стыда, восторга и паники. Она чувствовала на своей коже следы его прикосновений, запах его парфюма в волосах. Она была другим человеком. И боялась, что это написано у неё на лице.

Ключ дважды заскользил в замке, прежде чем она попала в щель. В прихожей горел свет. Мама сидела на табуретке, будто ждала. Не вязала, не читала. Просто сидела, уставившись в пустоту, в своих стареньких, но чистых домашних тапочках.

Надя подняла на неё глаза. И всё поняла. Сразу. Без слов. Она узнала этот взгляд — растерянный, сияющий изнутри, испуганный и гордый одновременно. Она видела его в зеркале двадцать лет назад, когда вернулась от того, кто сделал её женщиной и тут же выбросил, как ненужную вещь.

- Ты… — начала Надя, и голос её сорвался. Она встала, подошла к дочери. Не для того, чтобы ругать. Она взяла Настино лицо в свои натруженные ладони, заглянула в её огромные, тёмные глаза, в которых плавала вся вселенная новых, непонятных для неё самой чувств. — Моя девочка… — прошептала она, и слёзы покатились по её щекам сами, против её воли. Это были слёзы не гнева. Это была боль воспоминаний и ужас перед будущим, которое она знала слишком хорошо.

Настя замерла, готовая к упрёкам, к скандалу, к чему угодно. Но не к этим слезам. Не к этому безмолвному ужасу в материнских глазах.

- Мам, всё хорошо… — начала она, но слова застряли в горле.

Надя опустила руки, сжала их в кулаки, будто пытаясь собрать всю свою силу.

- Настёна… — голос её дрожал, но был твёрдым. — Только один вопрос. И ты ответь мне честно. Только честно.

Она сделала глубокий, прерывистый вдох, и самый страшный для любой матери вопрос вырвался наружу:

- Вы… предохранялись?

Тишина в прихожей стала густой, как смола. Настя почувствовала, как вся кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, обжигая щёки. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Она не могла говорить об этом. Не с мамой. Это было слишком интимно, слишком невыносимо.

- Мам… — её собственный голос прозвучал сипло и чуждо. — Я не могу… Я не могу об этом с тобой говорить…

- Настя! — это было не крик, а мольба, выкованная из стали. В глазах Нади не было любопытства, только животный, первобытный страх. Страх, который она пронесла через всю свою жизнь. — Ответь. Вы предохранялись? Да или нет?

И Настя сломалась. Под этим взглядом, полным такой муки, все её стыд и смущение показались мелким эгоизмом. Она кивнула, едва заметно, и выдавила из себя хриплое:

- Да… Мам. Да.

Это было правдой. Стас, в своём эгоистичном бунте, был всё же достаточно взрослым и ответственными, чтобы позаботиться об этом. Это была единственная грань ситуации, где он проявил хоть какую-то осторожность.

Слово «да» повисло в воздухе. Надя зажмурилась, и её плечи обмякли, как будто из неё выпустили тугую пружину. Она сделала шаг вперёд и просто обняла дочь. Крепко, по-медвежьи, прижав её голову к своему плечу. Настя почувствовала, как мама дрожит.

- Слава Богу… — прошептала Надя в её волосы. — Слава Богу, дочка… Умная ты у меня. Умная.

Они стояли так несколько минут, в тишине, нарушаемой только прерывистым дыханием Нади. Потом мама отпустила её, потрепала по щеке — жест, оставшийся с детства, но теперь наполненный новым смыслом.

- Ладно. Иди умойся. Чай будешь?

- Буду, — кивнула Настя, чувствуя, как комок в горле понемногу рассасывается.

Она пошла в ванную, а Надя побрела на кухню греметь чайником. У неё тряслись руки. Она смотрела на окно и видела в нём не своё отражение, а себя — молодую, глупую, влюблённую, испуганную. Она проиграла тогда. Она положила всю жизнь, чтобы её дочь не проиграла так же. И сегодня, кажется, Настя избежала самой страшной ловушки. Но Надя-то знала: ловушек впереди ещё много. Социальных, душевных. И с этой, новой, взрослой болью своей девочки она уже не сможет бороться метлой и работой. Теперь ей оставалось только быть рядом. И молиться, чтобы тот, богатый и красивый, не разбил сердце её пичужке так же беспощадно, как когда-то разбили её.

Когда Настя вышла на кухню, в пижаме, с мокрыми от мытья волосами, чай уже стоял на столе. Мама молча пододвинула к ней банку варенья.

- Спасибо, — тихо сказала Настя.

- Не за что, — так же тихо ответила мама. Потом добавила, глядя в свою чашку, — Любишь его?

Настя вздрогнула. Подумала.

- Не знаю. Но… хочу его. И боюсь.

Надя медленно кивнула. Это она понимала. Слишком хорошо понимала.

- Бойся. Страх — он умнее нас. Только голову не теряй. И помни — какой бы он там ни был, ты — лучше. Потому что ты свою жизнь сама выстроила. А он… он её, поди, по наследству получил.

Они допили чай в тишине. Между ними лежало новое, взрослое знание. Граница между матерью и дочерью сдвинулась. Теперь они были двумя женщинами, каждая со своей раной и своей силой. И они молча договорились защищать друг друга уже по-новому. Потому что буря, которую Настя невольно накликала, только начиналась.