Глава 7.

Через несколько дней молчания и заточения дверь в комнату Наташи наконец открылась. На пороге стоял Алексей Петрович. Он выглядел помятым, будто не спал всю ночь, но его взгляд был таким же стальным.

– Одевайся. Выходи. Едем, – бросил он ей, не глядя в глаза.

Они молча ехали в клинику – одну из тех, где все было отполировано до блеска, а тишина стоила дороже крика. Наташа, бледная как полотно, машинально выполняла указания врачей. Она чувствовала себя вещью, которую повезли на диагностику, чтобы понять, можно ли ее починить.

Алексей Петрович и Ирина Олеговна ждали в кабинете главврача, человека с спокойным, непроницаемым лицом. Когда обследование закончилось, он пригласил их к себе.

– Ваша дочь… в уникальном положении, – начал врач, просматривая заключение.

– Мы в курсе, – холодно отрезал Алексей Петрович. – Нам нужно понять, как быстро и безопасно можно решить эту… проблему.

Врач поднял на него взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на укор.

– Речь не об этом, Алексей Петрович. Аборт в данном случае – не вариант. Более того, он категорически противопоказан.

В воздухе повисло напряженное молчание.

– Что вы имеете в виду? – первой нашлась Ирина Олеговна, ее голос дрогнул.

– У вашей дочери серьезные особенности репродуктивной системы, – врач говорил четко и бесстрастно, как диктор, объявляющий приговор. – То, что она смогла забеременеть вообще, – уже чудо. Шансы были минимальны. Прерывание этой беременности с высокой долей вероятности приведет к перфорации, массированному кровотечению и, в конечном итоге, к удалению матки. Она навсегда останется бесплодной.

Он сделал паузу, глядя на побелевшее лицо Алексея Петровича.

– Скажите спасибо, – продолжил врач, – что ей попался именно тот половой партнер, от которого она может иметь ребенка. По всем законам медицины, этого просто не должно было случиться. Это ее единственный, с огромной вероятностью, шанс стать матерью.

Для семьи Зориных это прозвучало как гром среди ясного неба. Ирина Олеговна ахнула, закрыв лицо руками. Ее мир рухнул окончательно – теперь не было даже пути к отступлению, к «исправлению ошибки».

Алексей Петрович сидел не двигаясь. Вся его ярость, все его планы – заставить сделать аборт, стереть этот позор, наказать дочь – разбились о сухой медицинский факт. Теперь это не было просто «неудобной беременностью». Это был приговор. Уничтожив «проблему», он уничтожал и будущее своей дочери, лишая ее возможности когда-либо иметь нормальную семью, детей. Он превращался в монстра в глазах жены, а впоследствии – и в глазах самой Наташи. Он медленно поднялся, кивнул врачу, и, не глядя на жену, вышел из кабинета.

Всю дорогу домой царило гробовое молчание. Наташа, не понимая до конца всей трагичности ситуации, лишь чувствовала леденящий холод, исходящий от отца.

Войдя в квартиру, он не сказал ни слова. Он просто схватил Наташу за руку, почти потащил ее в комнату и с силой захлопнул дверь. Знакомый щелчок ключа в замке прозвучал как выстрел.

– Папа! – крикнула она в дверь, но в ответ была лишь нарастающая тишина.

Алексей Петрович стоял в коридоре, сжимая в кармане ключ. Он снова запер ее. Но на этот раз он запирал не просто непослушную дочь. Он запирал себя в клетку с неразрешимой дилеммой. Теперь он был в западне собственного решения, а единственный выход из нее виделся ему лишь в одном – смириться с тем, что его дочь носит ребенка того, кого он презирал и от кого сам же и избавился. И это осознание было для него горше любого уничтоженного конкурента.

Прошла неделя. Неделя, которую Алексей Петрович провел не в ярости, а в холодном, сосредоточенном анализе. Он перебрал все варианты, и каждый был хуже предыдущего. Оставить ребенка без отца – вечный позор. Отдать Наташу замуж за какого-нибудь авантюриста – ненадежно и опасно. И тогда его взгляд упал на единственную, идеальную с его точки зрения, фигуру на этой шахматной доске – Даниила Котова.

Он выследил его после школы, подъехав на своем строгом седане прямо к воротам.

– Даниил, – окликнул он, приоткрыв окно. – Подойди на минуту.

Даниил, удивленный и настороженный, подошел. Он видел в зеркале заднего вида свое бледное, напряженное лицо.

– Садись, – Алексей Петрович откинулся на спинку сиденья. – Поговорим.

Машина тронулась, и несколько минут они ехали молча. Наконец, Алексей Петрович заговорил, глядя прямо перед собой.

– Ты следил за моей дочерью. Ты в нее влюблен. Ответь мне честно, как мужчина: ты любишь Наташу?

Даниил, оглушенный прямотой вопроса, покраснел и сглотнул.

– Да, Алексей Петрович. Очень.

– Хочешь быть с ней?

– Больше всего на свете.

Алексей Петрович медленно кивнул, как будто проверяя детали заранее составленного плана.

– Хорошо. Сейчас у тебя есть шанс. Единственный. – Он повернулся и посмотрел на Даниила ледяным взглядом. – Наташа беременна.

Даниил остолбенел. Его мир перевернулся. Он представлял себе все что угодно, но только не это.

– Но ребенок… не твой, – продолжил Алексей Петрович, наслаждаясь эффектом. – Это понятно. Но вот что я тебе предлагаю. Ты женишься на ней. Сейчас. Тихо, без лишнего шума. Ты признаешь этого ребенка своим. Дашь ему свою фамилию. И забудешь, что он когда-то был чьим-то другим.

Даниил сидел, не в силах вымолвить ни слова. В ушах стоял шум.

– А взамен, – голос Алексея Петровича стал тише, но от этого еще весомее, – я сделаю твою карьеру. Ты поступишь в любой институт, который выберешь. После его окончания тебя ждет место, о котором твои одноклассники смогут только мечтать. Ты будешь моим зятем. А я не бросаю своих. Ты получишь все: женщину, которую, как ты утверждаешь, любишь, и головокружительное будущее. Цена – твоя гордость и готовность поднять чужого ребенка.

Он изучал лицо юноши, видя, как в нем борются шок, обида, ревность и… алчный огонек возможности.

– У тебя есть ночь, чтобы подумать. Завтра я жду твоего ответа. Но учти, – его голос снова стал опасным, – это предложение действует только до завтрашнего утра. И оно больше не повторится. Никогда.

Он остановил машину недалеко от дома Даниила. Тот молча вышел, шатаясь, и пошел, не оглядываясь.

Алексей Петрович смотрел ему вслед с холодным удовлетворением. Он нашел решение. Гениальное в своем цинизме. Он спасал репутацию дочери, получал удобного, управляемого и амбициозного зятя, на которого можно будет оказывать давление всю его жизнь, и навсегда хоронил призрак Стаса Руденко. Ребенок получит фамилию Котов, и этот позорный эпизод будет стерт. Он снова все контролировал. И это было главное.

Глава 8.

Все случилось с пугающей, административной скоростью. Через две недели в полупустом загсе, под дождливым московским небом, состоялась свадьба. Наташа стояла в простом кремовом платье, купленном наскоро в ближайшем бутике, и выглядела так, будто шла на собственную казнь. Ее глаза были пусты, губы сжаты в тонкую белую ниточку. Она не смотрела ни на жениха, который нервно улыбался, ни на его родителей, которые находились в полнейшем шоке от того , что их сын скоро станет отцом. Не смотрела на и на своих родителей. Она просто плыла по течению, замороженная изнутри.

Ирина Олеговна тихо плакала в течение всей церемонии. Алексей Петрович сохранял каменное спокойствие. Родители Даниила, смущенные и напуганные происходящим, старались делать вид, что все в порядке.

Не было застолья, не было тостов, не было радости. Как только немногочисленные родственники разъехались, Алексей Петрович, не теряя ни минуты, повел Наташу к машине. Даниил робко попытался подойти, но один взгляд тестя остановил его.

– Поехали, – коротко бросил Алексей Петрович дочери.

Они не поехали в какую-то мифическую квартиру молодоженов. Машина мчалась за город. Там их уже ждала сестра Алексея Петровича, властная и суровая женщина, и его пожилая мать.

– Здесь ты будешь жить, заканчивать школу, – объявил отец, занося ее сумки в небольшую, но чистую комнату. – Здесь тебе помогут. С ребенком. И присмотрят за тобой.

Он поставил сумки на пол и, поколебавшись секунду, достал из кармана ее телефон.

– Вот. Телефон. Правила прежние. Никаких контактов с ним. Но теперь ты замужняя женщина. Думай сама.

Он развернулся и ушел. Наташа услышала, как завелся двигатель, и машина тронулась, оставив ее в полной, оглушающей тишине деревенского дома.

Она механически включила телефон. Он вибрировал от десятков уведомлений. Десятки пропущенных вызовов и смс от Стаса. Сообщения менялись от тревожных до отчаянных, от гневных до молящих.

«Таля, где ты? Почему не берешь трубку?»

«Что случилось? Ты в порядке?»

«Наташа, ответь хоть что-нибудь!»

«Я с ума схожу. Если ты меня бросила, просто скажи.»

«Я вернусь раньше. Я все брошу и приеду.»

И самое последнее, отправленное три дня назад, было от нее. С ее же телефона. Всего одна строчка, холодная и безжизненная, как приговор:

«Я не буду тебя ждать. Не пиши больше.»

И под ним – его ответ, пришедший час спустя. Короткий, как удар ножом:

«Ненавижу.»

Наташа уронила телефон. Он мягко стукнулся о половик. Она не плакала. Она просто стояла посреди чужой комнаты, в чужой жизни, с ребенком под сердцем, и смотрела в окно на унылый деревенский пейзаж. Он ненавидел ее. Единственный лучик света в ее темноте, последняя надежда, что он поймет и будет ждать, – погас. Ее отец все продумал до мелочей. Он не просто отнял у нее свободу. Он отнял у нее любовь. И ее собственная рука, вернее, рука ее отца, ею направленная, навсегда похоронила то, что было самым главным в ее жизни. Теперь ей оставалось только существовать.

Если бы не эта чудовищная, сломавшая все на своем пути катастрофа, жизнь Наташи в деревне можно было бы назвать почти идиллической. Тишина, свежий воздух, покой. Но она была подобна красиво обставленной камере, где узник медленно угасал. Она пошла в местную школу. Небольшую, почти домашнюю. Учителя и ученики поглядывали на нее с любопытством, но лишних вопросов не задавали. В современном мире уже никого не удивишь беременной школьницей, хоть это и оставалось событием из ряда вон. Одни считали, что она «гулящая», другие – что несчастная. Шептались, конечно, но открытых издевательств не было. Наташа училась механически, ее голова была занята другим – она слушала не учителя, а тихие толчки внутри себя, которые с каждым днем становились все ощутимее.

Бабушка и тетя, к удивлению Наташи, оказались замечательными. Строгими, да. Тетя зорко следила, чтобы та вовремя ела правильную еду и не таскала тяжести. Бабушка, бывало, ворчала, глядя на ее учебники, что «в наше время о другом думали», но по утрам она приносила ей в комнату парное молоко и гладила по голове, словно чувствуя ее неизбывную тоску. Они заботились не о «опозоренной девчонке», а просто о девушке, которой выпала тяжелая доля.

Единственной живой, бурлящей ниточкой, связывавшей ее с прежней, столичной жизнью, была Лера. Она приезжала на выходных, врываясь в деревенскую тишину, как ураган. Она была в ярости от решений Алексея Петровича и в выражениях не стеснялась.