Глава 3.

Бабушка права была. Серёжа и правда перестал учиться. Не потому что не мог — потому что не хотел. Зачем? Кому это надо? Маме было надо. Мама радовалась его пятёркам, вешала рисунки на холодильник, хвалила. А теперь? Папе некогда, у папы стройки, объекты, новые контракты. Бабушка хвалит, но это не то. Бабушкина похвала — она какая-то тревожная, будто она боится, что если не похвалит, то Серёжа совсем развалится.

Рисунки у Серёжи и правда стали странные. Он и сам не замечал, как вместо танков и самолетиков, которые рисовал раньше, у него появлялись какие-то тёмные дома с пустыми окнами, одинокие фигуры под фонарями, кладбищенские оградки. Однажды он поймал себя на том, что рисует женщину. Просто женский силуэт, издалека. И не может дорисовать лицо. Потому что не помнит. Совсем не помнит маминого лица. Только на фотографиях. А в голове — расплывчатое пятно.

Он скомкал лист и выбросил.

А потом в школе случилось очередное ЧП. Серёжа подрался с мальчишкой из параллельного класса. Сильно подрался — так, что тому чуть «скорую» не вызвали, но родители написали заявление директору. Мальчишка этот, Коля, сказал что-то про Серёжину семью. Что-то про то, что у Серёжи папа «бабник» и водит кого-то по ресторанам. Серёжа не стал выяснять, правда это или нет. Он просто бросился с кулаками.

Директор школы, Иван Петрович, вызвал отца. В этот раз разговор был коротким.

- Егор Михайлович, — разводил руками директор, разливая чай в кабинете. — Ну что я могу сделать? Мы с вами уже год бьемся. Мальчик способный, золотая голова, учителя в один голос говорят. Но характер... Характер невозможный. Драки, грубость, прогулы. Вы уж простите, но если так пойдет дальше, мы вынуждены будем ставить вопрос о... ну, вы понимаете.

Отец понимал. Он молча кивал, смотрел куда-то в стол, а потом доставал чековую книжку.

Директор мялся, отводил глаза, но чек принимал.

- Ну что вы, Егор Михайлович, не надо... Мы же не из-за этого... Хотя, конечно, спасибо. Мы как раз спортзал ремонтируем, ваша помощь очень кстати. Очень!

Серёжа стоял под дверью и слушал. Он уже знал эту песню. Деньги папы закрывали всё. Директору — на спортзал. Классному руководителю — на новые шторы в кабинет. Завучу — на поездку детей в театр. Папины деньги работали лучше любых уговоров и воспитательных бесед. Они просто затыкали рты.

- Всыпят ему дома, и ладно, — говорили в учительской. — А нам что? Нам ремонт нужен.

Серёжа ненавидел эти деньги. Ненавидел, что они могут всё. Ненавидел, что из-за них его не выгоняют, не наказывают по-настоящему, не заставляют меняться. Он может делать что хочет, и всё равно папа придёт, заплатит, и снова всё тихо.

- Ненавижу, — шептал Сережа по ночам в подушку. — Ненавижу эту жизнь. Ненавижу всех.

Но больше всего он ненавидел себя. Потому что где-то глубоко внутри, под коркой злости и боли, он понимал: мама бы не хотела видеть его таким. Мама бы плакала. Но мамы нет. А раз мамы нет, то и стараться незачем.

Вечерами, когда папа задерживался на работе, а бабушка смотрела свои сериалы, Серёжа сидел на подоконнике в своей комнате и смотрел на тропинку в саду. Он ждал, что однажды по этой тропинке придёт она. Мама. Скажет, что все это было ошибкой, что она жива, что просто уезжала далеко-далеко. Серёжа знал, что этого не случится. Но всё равно ждал. Потому что без этого ожидания жить было совсем нечем.

Вскоре грянул гром. Сначала Серёжа ничего не замечал. Пятый класс — это новая жизнь, новые учителя, новые предметы. История, география, биология. Столько всего, что можно было утонуть в учёбе и забыть обо всем. Но Серёжа не утопал. Он просто сидел на камне посреди этого моря и смотрел, как мимо проплывают чужие жизни.

А потом он обратил внимание на классную руководительницу.

Елена Викторовна, которая вела у них русский и литературу, вдруг начала меняться. Сначала Серёжа подумал, что она просто поправилась — мало ли, болела или пирожков объелась. Но потом смотреть стало страшно. Она поправлялась так же, как когда-то поправлялась мама. Тот же округлившийся живот, та же осторожная походка, те же счастливые глаза, когда она иногда клала руку на этот живот.

Класс загудел. Сначала шёпотом, потом в открытую. Кто-то сказал, что у неё муж есть, кто-то — что нет мужа, а просто так получилось. Серёжа не вслушивался в эти разговоры. Он просто смотрел на её живот и не мог отвести взгляд. Перед глазами вставало другое — мама в кресле, мама на диване, мамины руки, гладящие этот круглый живой шар. А потом — пустота.

Серёжа стал прогуливать её уроки. Не мог сидеть и смотреть. Не мог слушать её мягкий голос, который стал каким-то другим — успокоенным, глубоким, как у мамы перед тем, как всё случилось.

А потом Елена Викторовна ушла в декрет. В класс зашла новая — молоденькая, красивая, с большими серыми глазами и светлыми волосами, собранными в высокий хвост. Она немного стеснялась, поправляла очки и всё время улыбалась — не как учительница, а как старшая сестра, которая пришла поиграть с малышнёй.

- Меня зовут Анна Леонидовна, — сказала она тонким голосом. — Я буду у вас вместо Елены Викторовны. Надеюсь, мы подружимся.

Класс зашумел, разглядывая новую. Мальчишки сразу оживились — красивая, молодая, не строгая. Девчонки зашептались, оценивая одежду, причёску, туфли. А Серёжа сидел и смотрел в окно. Ему было всё равно. Очередная тётка, которая будет учить его жить.

Анна Леонидовна оказалась не просто классной руководительницей. Она оказалась настырной.

Первые две недели она просто присматривалась, записывала что-то в свой блокнотик, улыбалась. А потом началось.

- Егор Михайлович? — звенел её голос в трубке, когда она звонила отцу. — Это снова Анна Леонидовна, классный руководитель Серёжи. Извините, что беспокою, но мне нужно с вами встретиться. Серёжа не хочет учиться. А может. Я вижу его работы — когда он включается, пишет лучше всех в классе. Но включается он раз в месяц. Остальное время сидит и молчит. Или рисует что-то странное. Вы не могли бы прийти?

Отец приходил. Сначала через силу, с неохотой, отрываясь от дел. Потом... Потом Серёжа заметил, что отец стал приезжать в школу чаще, чем требовалось. Задерживался после разговоров. Что-то обсуждал с Анной Леонидовной в коридоре. Однажды Серёжа выглянул в окно и увидел, как они стоят на школьном дворе — отец и эта училка — и о чём-то говорят, и отец улыбается. Не той осторожной улыбкой, которой улыбался последние годы, а нормальной, живой, какой улыбался только маме.

Серёжа отошёл от окна и сел на подоконник в коридоре. В груди снова заворочался тот самый колючий комок.

А потом отец вдруг начал принимать активное участие в жизни класса. В классе, понимаете? Раньше он только деньги давал, чтобы откупиться. А тут вдруг сам, своими руками. В выходные приехал в школу с инструментами. Ремонтировал парты, чинил стулья, вешал полки. Анна Леонидовна стояла рядом, подавала ему шурупы, смеялась каким-то его шуткам. Серёжа стоял в дверях и смотрел.

- Сын! — окликнул его отец. — Иди сюда, помоги.

Серёжа развернулся и ушёл. Он до сих пор не мог понять, почему внутри всё кипит. Вроде бы ничего особенного. Ну, помогает школе. Ну, разговаривает с училкой. Ну и что? Но где-то на самом дне, там, где жила память о маме, зарождался холодный ужас.

Развязка наступила вечером.

Бабушка думала, что Серёжа спит. Он и правда лёг рано, сказав, что голова болит. Но не спал. Лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. А потом услышал, как внизу зазвонил телефон, и бабушкин голос зашелестел в трубку.

- Ой, Зина, привет, — говорила бабушка. — Да нет, не сплю ещё. А у меня новость, ты представляешь...

Серёжа бесшумно встал, подошёл к двери и приоткрыл её. Бабушка сидела в кресле в гостиной, спиной к лестнице, и говорила вполголоса:

- Егор-то собрался жениться. На классной руководительнице Серёжкиной. Анна Леонидовна. Да-да, на той самой, молоденькой. Всё сделал чин-чинарём, Зина. Познакомил нас. В ресторан ходили... нет, Серёжку не брали. Решили сначала самим пообщаться, а потом уж и мальчику сообщить.

У Серёжи перехватило дыхание. Он вцепился пальцами в дверной косяк.

- Красивая девушка, Зина, — продолжала бабушка. — Молодая, правда. Год всего как в школе работает. Но серьёзная. Правда с довеском. И беда у неё была, ох какая беда... Родители и сестра старшая с мужем в пожаре сгорели два года назад. Все погибли. А она осталась. И племянницу свою маленькую спасла. Василиса, четыре годика девочке. Воспитывает одна. Представляешь, Зина, никого у них не осталось, только друг у дружки.

Бабушка вздохнула.

- Егор говорит — хорошая девушка. Добрая, заботливая. И Серёжке, говорит, мать нужна. А у меня сердце не на месте. Мать, конечно, нужна. Но как он примет? Он же никого, кроме меня да бабки деревенской, не признаёт. А тут — чужая тётка в дом, да ещё и девчонка эта, Василиса. Четыре годика всего. Спокойный ребёнок, говорит Анна, но всё равно ж ребёнок. Своя дочка фактически. А наш Серёжка? Он же озвереет совсем.

Серёжа стоял и не дышал. В ушах шумело. Женится. На училке. На этой... с довеском. И девчонка какая-то будет. Четыре года. Мелкая. Которая будет жить в их доме, есть за их столом, называть папу «папа». А мамины вещи? А фотографии? Всё выкинут? И папа теперь будет любить эту училку?

Он тихо закрыл дверь, вернулся в кровать и натянул одеяло с головой. Лежал, смотрел в темноту и чувствовал, как внутри всё замерзает. Ледяная корка покрывала сердце слой за слоем.

Новая баба. Чужая тётка. И довесок. Мелкая девчонка, которая будет путаться под ногами и называть его маму... А мамы нет. Маму никто не заменит. Ни эта училка с серыми глазами, ни её племянница, ни кто-либо другой.

Серёжа сжал зубы так, что скулы свело. Он не знал, что будет делать. Но знал точно: он не примет их. Никогда. Пусть папа женится хоть на ста директорах, хоть на всех училках сразу. Для него мама умерла. И другой не будет.

А эти... эти пусть даже не подходят.