Глава 1

«Всяка повитуха со своей судьбиной спознатся должная. Придет час — и сустреть яе на родовом пороге. А то не судьба, а так, мимо прошла. Иному роженицу принимать, а иному — себя на свет Божий являть. Такое уж дело бабье: кого на руки приняла, того и за душу ответ держишь. Судьба-то она не спрашиват — сама приходит, когда черед приспел. А ты уж спорить не моги».

— Народная поговорка Замшелого.

Город еще спал. Дремали старые купеческие дома с резными наличниками. Тополя вдоль центральной улицы сонно шелестели листвой. Собаки на цепях в частных подворьях мирно лежали в будках. И только птицы уже начали свою вечную перекличку.

Лишь центральный родильный дом города Стародуб не спал никогда. Он даже стоял на окраине у самого выезда на тракт. Трехэтажный, серый, с облупившейся краской и открытыми окнами летом, из которых даже в тихий предрассветный час доносились звуки, не слышные больше нигде в городе: то ли плач, то ли крик, то ли первый вздох новой жизни.

Стародуб был невелик. Тысяч на сорок жителей, от силы пятьдесят. Своя автобусная станция, две школы, техникум лесного хозяйства да хлебозавод, чей сытный и уютный запах по утрам разносился на весь центр.

Главная улица носила имя Ленина, как и положено. Но старожилы все еще называли ее по-старому — Торговой. Потому что сто лет назад здесь и правда шумела ярмарка, и купцы из окрестных деревень везли мед, сало, лен и прочий нехитрый товар.

Теперь же здесь располагались ларьки с китайским ширпотребом, рынок, где бабки торговали зеленью и домашней медовухой, и вокзал, откуда дважды в день уходил поезд до областного центра. И центральный роддом.

О нем в городе говорили по-разному. Кто с благодарностью, кто со страхом, а кто и с усмешкой: мол, сколько баб через него прошло, а он все стоит да не рушится. Поговаривали, что в подвале старые аппараты лежат, еще с советских времен, и что по ночам там вой раздается — то ли мыши так скребутся, то ли еще кто. Врали, конечно.

Людмила Сергеевна Корсакова работала здесь уже сорок лет и знала каждый угол, каждую трещину на стене, каждый скрип половицы. Никаких мышей. Только жизнь. И смерть. Иногда — совсем рядом.

В то утро, когда город еще спал, а солнце только начинало золотить верхушки тополей, Людмила уже была на месте. Она всегда приходила первой. Привычка, выработанная десятилетиями, въевшаяся в кровь сильнее, чем память о собственной молодости.

Родильный дом встречал ее всегда одинаково. Запахом хлорки, медикаментов и пота. И еще — тем особенным, ни с чем не сравнимым, который появляется только здесь: запахом начала. Первого вздоха. Первого крика. Первой встречи двух людей, которые девять месяцев были одним целым, а теперь наконец встретились.

Новый дежурный реаниматолог, заспанный молодой Алексей Михайлович, встретил ее в вестибюле:

— Людмила Сергеевна, вы чего так рано? Смена ж ваша через три часа.

— Привыкла, сынок, — ответила она, улыбаясь. — Лучше раньше, чем потом догонять.

Она вошла в ординаторскую, бросила сумку на стул, включила чайник, села на скрипучий стул и посмотрела в окно.

Город просыпался медленно, нехотя, как человек, который знает, что впереди длинный и ничем не примечательный день. По улице уже прошлепала первая старуха с авоськой, проехал грузовик с хлебом и залаяла собака где-то за забором.

Людмила мельком глянула на себя в треснутое на краю зеркало у вешалки. Седая, уставшая, под глазами мешки — хоть выжимай. А ведь ей только шестьдесят три. По нынешним меркам — бабушка-то еще молодая. Но сорок лет приема родов не проходят бесследно. Они остаются в спине, которая ноет теперь к непогоде. В руках, что сводит по ночам. И в глазах, что видели столько жизни и смерти, что давно должны были бы выплакать все слезы.

Но они, как оказалось, не заканчиваются никогда. Просто прячутся глубже.

— Людмила Сергеевна, там в родовой из двадцатой палаты! — влетела в ординаторскую молоденькая медсестра Кристина, вся красная и запыхавшаяся. — С одиннадцати схватки! Воды отошли в два! Она кричит уже час, раскрытие почти четыре пальца, а тужится не туда. Мы ей объясняем, объясняем, а она...

— Стоп, — Людмила подняла руку, и медсестра замолчала на полуслове. — Дыши. Кто дежурный врач? Махров? Что он-то ждет?

— Нет! Махров с Игутовым поменялся. А Иван Петрович сказал, если через полчаса не пойдет — будем кесарить.

— Резать всегда успеем, — она уже на ходу натягивала халат и застегивала пуговицы привычными движениями. — А Ирина, что же?

— Да сегодня конвейер какой-то! — воскликнула Кристина. — Всю ночь то с патологии, то по скорой! Десятая уже! Ирине дурно стало, Игутов сам принимает, но...

— Пойдем, подменим тогда.

Родильный зал был маленьким и душным, пропахшим страхом и потом. На кресле, сжавшись в комок, лежала девчонка. Совсем ребенок — лет семнадцать, от силы восемнадцать. Белая, как простыня, мокрая от пота и с растрепанными волосами. Она смотрела глазами, полными такого ужаса, будто она не рожать сюда пришла, а на эшафот.

— Не могу, — шептала она. — Не могу больше, мамочки, не могу...

Рядом стоял акушер-гинеколог. Он пытался объяснить, что надо тужиться правильно, когда схватка идет. Надо дышать, но девчонка, заливаясь потом и слезами, отчаянно махала головой.

— Иван Петрович, давай я. Иди передохни пока.

Тот, весь мокрый, кивнул и, стянув маску с лица, облегченно выдохнул.

— Спасибо, Людмила Сергеевна. Смена сегодня...

Людмила надела перчатки и подошла к девчонке ближе. Не как врач, как женщина. И взяла за руку.

— Как тебя зовут, милая?

— А... Алена, — выдохнула та.

— Аленушка, слушай меня. Хорошо?

Та испуганно закивала.

— Ты не одна. Я здесь. И никуда не уйду. Ты справишься. Твой малыш уже идет, он тебя ждет. Ему страшно не меньше, чем тебе. Он там, в темноте, и только ты можешь помочь ему выйти на свет. Слышишь? Только ты. И я. Мы вместе.

Схватка накатила снова. Алена закричала, выгнулась и вцепилась в руку Людмилы так, что ногти оставили красные полумесяцы на коже.

— За поручни держись, — спокойно сказала Людмила. — Смотри на меня. Дыши со мной. Вдох. Выдох. Еще. Хорошо, милая, хорошо. Ты умница. Ты все делаешь правильно.

Алена смотрела на нее — и постепенно ужас в глазах сменялся доверием. Верой, что сильнее любой анестезии.

— Еще одна, — сказала акушерка, чувствуя пальцами, как напрягается живот. — Пошла. Давай, родная, тужься. Сильно, изо всех сил. Ради него. Ради себя. Давай!

Девушка напряженно и протяжно закричала. И вдруг — тоненький, пронзительный, самый прекрасный звук на свете. Первый крик новорожденного.

Людмила приняла мальчика ловкими, бережными движениями, пережала пуповину и положила ребенка на грудь матери. Алена смотрела на него, не веря, а слезы все текли по щекам — счастливые, легкие, совсем не похожие на те, что были еще двадцать минут назад.

Кристина тем временем уже сбегала за неонатологом, Оксаной Юрьевной.

— Мальчик, — прошептала роженица. — Сыночек... Никита...

Малыша немного обтерли и перерезали пуповину. Оксана Юрьевна осмотрела его, оценив состояние, и сделала необходимые замеры. А потом на ручку прикрепили бирку со всеми данными.

— Богатырь, милая. Девять из десяти по Апгар, — тепло улыбнулась акушерка. — Здоровенький. Весь в тебя.

Алена поймала ее руку и прижалась мокрой щекой.

— Спасибо. Я никогда... никогда не забуду.

— Ты его расти теперь, — сказала Людмила тихо. — Это и будет твое спасибо.

— Я одна совсем. Муж... в командировке. А вы для меня как мама сегодня. Моя давно уж...

— Ничего. Все теперь хорошо, — улыбнулась она, и в груди кольнуло. У нее тоже сейчас никого не было. Только сестра, но она не виделась с ней уже двадцать лет. Даже не слышала ее голоса.

Она вышла в коридор и прикрыла дверь. Прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза.

В груди было пусто. Не усталость — к ней она давно привыкла. Что-то другое. Пустота, которая никогда не заполнялась чужими детьми. Та, что сидела внутри, как застарелое горе, как невыплаканные слезы о том, чего у нее никогда не было и уже не будет. Тогда она лишилась не только дочери, но и самой возможности держать на руках своего ребенка.

«Я могла бы быть настоящей бабушкой, — подумала вдруг Людмила с тоской. — У этой девчонки теперь сын есть. А у меня...»

Она не позволила себе додумать. Открыла глаза, выпрямилась и пошла в ординаторскую.

Там уже накрыли чай. Молодые медсестры возбужденно переговаривались, а Иван Петрович заканчивал заполнять карту.

— Людмила Сергеевна, ну вы волшебница! — всплеснула руками старшая сестра. — Мы уж думали — точно кесарево, а вы зашли — и через пятнадцать минут родила!

— Да, спасибо, что передохнуть дали, — благодарно улыбнулся Игутов.

— Она бы и сама родила, — отмахнулась Людмила, наливая себе чай. — Просто испугалась. Первые роды, молоденькая совсем. Тут не резать надо, а руку подержать. Ласковое слово и кошке приятно.

***

Рабочая смена подошла к концу. За это время Людмила приняла еще четверых рожениц и вернулась в ординаторскую после очередных удачных родов. Она сделала себе чай и села за стол.

Санитарка Кузьминична, пришедшая на смену, посмотрела на нее поверх очков.

— Людмила Сергеевна, вы бы отдохнули. Вы же сутки на ногах.

— Отдохну, — она отхлебнула горячий, слишком сладкий чай. — Сейчас допью и пойду.

Но не уходила. Сидела, смотрела в окно на утренний городской пейзаж, на людей, спешащих по своим делам, и думала о том, как странно устроена жизнь. Она приняла за эти годы столько детей, что могла бы составить из них целую деревню. Да не одну. А своих — ни одного.

В кабинет вошла молоденькая девушка, проходившая у них практику. Села рядом и заглянула в глаза.

— Людмила Сергеевна, а как вы это делаете? Ну, вот так... спокойно? Я бы не смогла. Когда на родах стою, у самой сердце выпрыгивает.

Людмила посмотрела на нее — чистые глаза, румянец, никакой еще усталости. Когда-то она сама была такой. Тоже думала, что всех спасет, всех вытянет. Что любовью и теплом можно заменить все плохое.

— Привыкла, дочка. Сорок лет — не шутка.

Практикантка вздохнула, кивнула и убежала по вызову.

Людмила осталась одна. Подошла к маленькому железному шкафчику с ее фамилией на скотче и достала телефон. Экран тускло светился. Пальцы замерли над кнопками — не могла ни набрать номер, ни убрать телефон. Потому что уже двадцать лет не звонила сестре. И Вера ей — тоже.

В груди уже привычно заныло. Она присела на край стула и сжала телефон в ладони. Тот нагревался, становясь почти живым. Представила: сейчас позвонит, в трубке пойдут гудки, и Вера ответит своим спокойным, чуть хрипловатым голосом, каким говорят после долгого сна. Удивленно скажет: «Люська?» — и замолчит. А она не будет знать, что говорить. Просто прости? Или сразу правду, что она виновата?

Она уже хотела убрать телефон обратно, но пальцы сами набрали номер. Людмила замерла, прижала трубку к уху и услышала ровный голос робота:

— Абонент недоступен.

Она сбросила вызов и посмотрела на экран так, словно тот был виноват. Набрала снова — и все тот же бездушный ответ. Убрала телефон в карман халата и откинулась на спинку стула, глядя в потолок.

Вспомнилось уже не впервые, но каждый раз больно бил как первый. Федор, Верин муж, попал под трактор соседа на лесоповале. Сказали — мгновенно. Людмила тогда работала в роддоме вторую неделю без выходных, и главный врач только руками развел: «Кого я вместо вас поставлю, Людмила Сергеевна? У нас самих ни рук, ни ног». А она и не просилась особо. Ей не хотелось ехать в Замшелое, смотреть, как Вера будет плакать и рвать на себе волосы. Не было ни малейшего желания стать носовым платком, которым вытирают чужое горе.

А через неделю Вера позвонила сама. Голос казался таким чужим.

— Люда. Почто ты не приехала? Я ж ждала...