Глава 4

«Не зови того, чьё имя не знаешь. Ибо оно придёт не на зов, а по запаху твоего страха. И принесёт не ответ, а свой подарок – влажный и пахнущий твоим домом».

— Пометка на полях «Свода деревенских присловий Бездворья».

Свет бил в глаза, острый и беспощадный, тот, что пробивался сквозь запыленное стекло, жёлтый и густой, как разбавленный чай. Леонид открыл глаза, и сознание вернулось к нему медленно, с горьким похмельем от невысказанных слов и ночных страхов. Он лежал на жёсткой печке, пахнущей дымом и кислым потом, и первое, что ощутил —гнетущее чувство, будто за ночь на его грудь уселась невидимая птица из чёрного железа.

Он сполз вниз и костяшками протёр глаза. Изба была пуста. На столе стоял жестяной чайник и ломоть чёрного хлеба. И стояла керосиновая лампа, теперь потухшая. Её стекло было чёрным и липким от копоти.

«Сначала Степан», – пронеслось в голове Громова, ясно и чётко, как приказ. Найти этого охотника. Увидеть его своими глазами. Вытащить из него правду, как занозу.

Дверь скрипнула. В избу вошёл Иван. Он нёс ведро с водой, и его дыхание клубилось в холодном воздухе, словно дух самого дома.

– Проснулся, – бросил краевед без приветствия. – Чай заварен. Хлеб на столе.

– Я к Степану, – сказал Леонид, не двигаясь с места. – Выведете меня к нему?

Червяков поставил ведро и выпрямился. Его лицо было невозмутимо, но в глазах – усталое упрямство, как у старых сторожевых псов.

– Не стоит, – коротко ответил он. – Не тревожь человека. Он и так на своём погосте, хоть и дышит.

– Мне нужно с ним поговорить. Он же свидетель.

– Свидетель чего? – краевед фыркнул. – Собственного горя? Безумия? Он тебе ничего не скажет. Только испугаешь. Он теперь, как раненый зверь. Сидит в своей норе и бормочет. Не для твоего уха это.

– Я всё равно пойду, – упёрся Громов, чувствуя, как злость подкатывает к горлу. – Скажите, где его дом, я сам найду.

Иван покачал головой. Он подошёл к столу, взял краюху хлеба и отломил кусок.

– Он тебе не расскажет, кто убил Фёдора, если ты это ищешь. Не назовёт имя. Он будет говорить про землю. Про то, как она дышит. Про шёпот из-под пола. Про старую песню, что ветер в трубе поёт, – он посмотрел на Леонида, и в его взгляде было нечто похожее на жалость. – Ты думаешь, это метафоры? Для него это – отчёт. Единственные слова, что остались у него вместо правды. И они тебя сожрут, писатель. Они, как ржавчина, разъедают мозг.

– Я рискну.

– Рискуешь не только ты, – голос краеведа стал тише и жёстче. – Рискует он. Сейчас он тихо сидит. Безобидный. А если ты его расковыряешь? Если он снова увидит то, с чем столкнулся тогда? Кто знает, что он сделает? С собой? С тобой? Оставь его в покое.

Громов замер. Он смотрел на этого пожилого, сгорбленного человека, который вдруг стал непреодолимой стеной на его пути. И он понимал – это не отказ, а предупреждение. Иван не просто защищал Степана. Он ограждал его, Громова, от чего-то, что считал более страшным, чем простая смерть. От безумия, которое заразно. От правды, которая не делает свободным, а лишь заточает в каменный мешок собственного ужаса.

– Значит, мне идти к Ефиму? – спросил Леонид.

– Значит, тебе ждать, – поправил его Червяков. – Ждать и слушать. И хорошенько подумать. Может, тебе и правда ничего не нужно. Может, тебе просто уехать.

Но оба они знали – уехать теперь было уже нельзя. Дверь в этот мир захлопнулась за ним, и ключ потерян где-то в темноте прошлой ночи, в шёпоте старой колыбельной, которую пела сама земля.

Но внезапно логика и аналитические способности вернулись к писателю привычным чутьём. Он не выдержал и рассмеялся. Сухо, колко.

– Ждать? Слушать? – он отодвинул от себя кружку. – Иван Михайлович, давайте начистоту. Вы знаете, что здесь происходит. И вам не хочется, чтобы какой-то столичный журналист всё испортил. Вскрыл ваше тихое, уютное болотце и выпустил наружу всех червей. Вы их защищаете. Или… себя?

Он пристально смотрел на краеведа, ища в его глазах подтверждение – страх, гнев, вину. Но видел лишь всё ту же усталую каменную глыбу.

– Ты думаешь, это я убийца? – спросил Червяков без всякого выражения. Словно спрашивал про погоду.

– Я думаю, что вы знаете, кто убийца. И покрываете его. Может, из страха. Может, ваш сын? Зять? Кто-то из деревни, кто свихнулся, а вы, как краевед, решили, что это… дух земли, и скрываете преступления под легендами. Удобно, правда?

Иван медленно покачал головой. Не в ответ на обвинение, а точно жалея о чём-то.

– У меня нет ни сына, ни зятя. А деревня… деревня вымирает. Не до убийц ей. Ей бы самой не умереть.

– Тогда почему? – Леонид ударил кулаком по столу. Чайник подпрыгнул. – Почему вы мне мешаете? Почему отговариваете от встречи со Степаном? Почему не хотите, чтобы я нашёл Ефима? Что вы скрываете?!

Краевед вздохнул. Глубоко, как у могилы.

– Я скрываю тебя от тебя самого, парень. Потому, что ты идёшь с факелом в пороховой погреб. И не понимаешь, что одно дуновение ветерка – и тебя разорвёт на куски. И не только тебя.

Он подошёл к окну, глядя на серый, бессолнечный день.

– Ты ищешь человека с топором. А его нет. И никогда не было. Здесь всё… иначе. И если ты продолжишь искать руку и лицо, ты либо сойдёшь с ума, как Степан, либо просто исчезнешь, как те журналисты. Потому, что Оно не любит, когда на Него смотрят как на человека. Оно – не человек.

Леонид слушал, и его гневная уверенность начала таять, уступая место леденящему недоумению. Это был голос не виновного, а… смотрителя. Надзирателя в тюрьме, чьи стены не из бетона, а из чего-то древнего и живого.

– Что… «Оно»? – прошептал он.

Червяков обернулся. Его лицо было печальным.

– Не знаю. И знать не хочу. Я просто стараюсь не смотреть в ту сторону. И другим не советую. А ты… ты рвёшься туда с распахнутыми глазами, – он сделал паузу. – Оставь Степана в покое. Это моё последнее предупреждение. Не для него. Для тебя.

И он вышел из избы, оставив писателя в полном одиночестве. И Громов вдруг с унизительной ясностью осознал: его подозрения рухнули. Он не нашёл в Червякове ни злодея, ни заговорщика. Значит, надо копать дальше. И разговор с охотником неизбежен.

Писатель стоял, опершись о стол, и перебирал факты, как чётки.

«Краевед точно не убийца».

Эта мысль засела, как приговор, вынесенный его собственным, вышколенным годами расследований опытом. Страх Ивана был настоящим, но не разоблачения, а человека, который стоит на краю пропасти и пытается оттащить за шиворот другого, слишком самоуверенного дурака, не понимая, что тот уже поскользнулся.

Он задумчиво открыл входную дверь, подставляя лицо струе холодного воздуха, освежающего голову.

«Краевед никого не покрывает. Он пытается меня спасти. От чего?»

Леонид закурил, руки больше не дрожали. Дым был едким и горьким.

«Значит, убийца – другой. Кто-то, кто пользуется этой дьявольской легендой как прикрытием. Кто-то, кому выгодна эта паника, это суеверное оцепенение деревни».

Он вновь начал вышагивать. Но теперь его шаги были уверенными и выверенными. Его мозг, очищенный от мистического налёта, снова работал как швейцарские часы.

«Кто? Кому выгодно? Кто имеет доступ к лесу, знает местность, обладает силой выворачивать деревья с корнем и укладывать черепа в пирамиды? И главное – зачем? И была ли эта груда черепов на самом деле?»

Он отбросил версию о маньяке-одиночке. Слишком долго, слишком методично. Это система. Ритуал. Значит, был смысл. Идея.

«Степан – ключ. Он единственный, кто видел «это» и выжил. Его безумие – это не бред. Это шифр. Запись того, что человеческий мозг не смог обработать. Иван боится, что, расковыряв эту рану, я выпущу наружу не имя убийцы, а нечто, что добьёт и Степана, и меня. Но иного пути нет».

План созрел мгновенно, жестокий и прямой, как удар ножом. Он не будет слушать Червякова, а найдёт избу Степана сам. Не станет ломиться в дверь. Он подождёт. Выследит, как зверя. Улучит момент, когда тот выйдет. И задаст ему всего один, тщательно выверенный вопрос. Не про черепа. Не про песни. Деталь, которую не заметит сумасшедший, но может увидеть человек, ставший свидетелем чудовищного преступления.

«Степан, – спросит он, глядя ему прямо в глаза, стараясь пробиться сквозь пелену безумия к тому, что осталось от личности. – Ты видел его руки? Они были в земле?»

Потому, что даже дьявол, притворяющийся духом земли, оставляет отпечатки пальцев. А настоящий убийца – и подавно.

Писатель потушил окурок о подошву. Решение было принято. Он шёл на охоту. И его добыча – не призрак, а плоть и кровь. И он обязательно вытащит его на свет, даже если этому миру придётся разломиться пополам. В общем, как и всегда.

Выбор-то сделан, но для удачной ловли нужен портрет свидетеля. Иван ушёл, оставив после себя не просто тяжесть, а вакуум, который необходимо было чем-то заполнить. Леонид понимал, что прямой вопрос о местонахождении избы Степана теперь смерти подобен. Он выжжет последние мостки. Но как спросить о человеке, не спрашивая о нём?

Он спустился с крыльца и направился дальше во двор, где воздух обжёг лёгкие прохладой, как щёлочь. Иван колол дрова у поленницы, движения его были ритмичны и безжалостны. Топор с тупым стуком входил в плаху, и щепки разлетались, как кости.

Громов подошёл и сделал вид, что интересуется работой. Немного помолчал, давая старику войти в ритм.

– Иван Михайлович, – начал он, стараясь, чтобы голос звучал невинно и равнодушно. – Вчера, пока шёл сюда, видел в лесу мужика. Далеко. Не кричать же было. Высокий, в тёмной телогрейке, с ружьём. Не Степан ли, часом? А то я, чужой, мало ли… испугаю его понапрасну, если опять встречу. Охотники, они народ нервный.

Он выдумал этот образ на ходу, сплавив обрывки своих предположений и надежду на узнавание. Высокий. Полушубок. Оружие. Стандартный набор для здешних мест.

Топор на мгновение замер в воздухе, описывая медленную дугу, и с удвоенной силой обрушился на полено. Треснуло оно со звуком разорванной плоти.

– Не Степан, – выдохнул Иван, не глядя. – Степан свою телогрейку, кажись, в ту ночь и порвал. Да и ружьё он, поди, с тех пор в руки не брал. Боится. Сомневаюсь, что он сейчас в лес ходит. Тем более на охоту. Не встречал его там никто с той ночи.

Леонид почувствовал, как в груди зашевелилось что-то холодное и цепкое. Ключ. Первая зацепка для опознания охотника.

– А какой он, Степан-то? – не отступал он, делая вид, что подбирает щепку, изучая её. – Я, может, его и видел, да не понял. Чтобы знал в лицо. Темно всё ж было. Может, ночью-то он и прогуливается?

Краевед перевёл дух и выпрямил спину. Его взгляд скользнул по Леониду, оценивающе, будто проверяя прочность этой, столь внезапно проснувшейся, бытовой любознательности.

– Да ничем не приметный. Роста среднего. Суховатый. Волосы тёмные. Сильно седой теперь. Глаза… – он на секунду запнулся, подбирая слово, которое не ранит правдой. – Глаза обычные.

Но писатель уже ловил каждую крупицу. «Роста среднего. Суховатый. Седой». Это был уже не призрак, а контуры человека.

– Шрам есть? Родинка какая? – настаивал он, пытаясь превратить этот допрос в невинную болтовню. – А то я, как увижу седого мужика среднего роста, так и кинусь от него: «Степан! Я мимо иду!» А это окажется кто-то другой. Враз за поехавшего примут.

Иван снова взмахнул топором. Удар был особенно гневным.

– Шрам на левой брови. С молодости. Собака щенят берегла, да малость покорябала. Больше не цепляй, парень. Слышишь? Оставь это.

«Шрам на левой брови».

Картинка сложилась. Полная. Теперь он знал, кого искать. Он представил себе это лицо – измождённое, обветренное, с сединой в тёмных волосах и старым шрамом над глазом, в котором застрял ужас той ночи.

– Понял, – тихо сказал Леонид. – Спасибо. Не буду цеплять.

Он развернулся и пошёл прочь от поленницы, к краю двора, откуда начиналась тропа, ведущая в глубь деревни. Он больше не спрашивал, где дом Степана. Теперь это было не нужно. Он знал, как выглядит его цель. Остальное – дело техники и терпения. Он выследит его и расспросит. Если получится.