Вдруг густой туман резко расступился, и Степан заметил нечто странное. Сперва он и не понял, что видит. Мозг отказался работать. Рассудок, всю жизнь полагавшийся на опыт охотника, не находил объяснения увиденному.

Перед ним раскинулась идеально круглая поляна. Земля под ногами была как пепел после сожжения. Ни травинки. А посреди — пирамида. Двенадцать ярусов. Или, может, тринадцать — он не мог сосчитать, потому что взгляд скользил, не желая задерживаться. Каждый ряд — идеальный круг, каждый элемент уложен с нечеловеческой аккуратностью.

Поначалу Степан подумал: «Белые шары. Может, глиняные сосуды? Только откуда им тут взяться-то?» Но потом увидел глубокие черные глазницы, носовые отверстия и зубы, обнаженные в странной, жуткой улыбке покоя. Сомнений не осталось — черепа. Но такие чистые, точно их отмыли или... вылизали.

Каждый череп казался отполированным чем-то живым, что трудилось всю ночь, лизало, соскребало, вычищало — пока от человека не осталась лишь идея... головы, взгляда, голоса, который больше не сможет соврать.

На них не было ни пятнышка крови, ни намека на разложение. Плоть словно никогда и не осмеливалась прикасаться к этим костям. Точно они родились... мертвыми.

Но он знал, что здесь когда-то были лица: глаза, полные страха или злобы, может, даже надежды; языки, что кричали, клеветали, молились. А теперь — только гладкие купола, как фарфор богатого дома, и такие же бездушные. И от этой пирамиды веяло древним злом.

Степан пошатнулся. Ноги, что не дрожали даже перед раненым медведем, подкосились, потому что он понял: это свидетели. Они смотрели и ждали, станет ли он следующим.

Охотник скользнул взглядом вниз. У подножия этого безмолвного алтаря лежало тело. Федор. Местный рыбак, пропавший два дня назад, а теперь найденный им. Но не весь.

Он лежал на спине, раскинув руки в стороны, как распятый на голгофе. Только вместо креста — пепельная земля Выгори, а вместо тернового венца — пустота... на месте головы.

Степан замер. В горле пересохло так, что язык прилип к небу. Он не отводил глаз от тела, но взгляд, сам по себе, зацепился за руки. Пальцы Федора впивались в землю с такой мертвенной силой, что даже смерть не смогла вырвать из него последнего порыва цепляться за эту проклятую землю, будто она способна спасти.

Но самое страшное, что вокруг тела — ни капли крови. Земля была выметена чем-то более ужасающим, нежели метла. Кто-то (или что-то) прибрал все после себя. А значит, убийца не спешил. Он не был одержим яростью, а совершал службу.

И Степан вдруг осознал, что Федор не кричал, он молил, а потом уже смиренно молчал, пока его голову уносили в темноту, чтобы вылизать до кости и поставить на свое место в пирамиде, где ждали другие. Те, кто тоже когда-то думал, что знает эту землю, и не верил в страшные бабушкины сказки. Те, кто нарушил закон. Как и он.

И тут он услышал звук, проходящий сквозь пустые глазницы черепов, свистящий в носовых дырах и зубных щелях, который складывался в старую, но до боли знакомую мелодию, что бабка Матрена пела в детстве, когда за окном завывала метель:

«Баю-баюшки-баю,

Не ложися на краю...»

Но то была вовсе не колыбельная. Это... проклятие, переодетое в нянькину песенку. Слова искажались, точно их выдавливали через горло, переполненное болотной тиной и слезами. Звуки сползались в шипение, в бульканье, в шепот, который рождался у него в голове.

«Придет серенький волчок,

И укусит за бочок...»

Только вместо знакомых с детства строчек слышалось:

«Не ходи в лесную чащу —

Волки на куски растащат...»

Шепот был полон тоски и холодной ненависти. Ярости тех, кого предали, сожгли, утопили и не удосужились похоронить по-человечески.

«Будешь выть, но не услышат —

Отгрызут язык твой мыши...»

Степан почувствовал, как кровь в жилах замедлилась, а потом и вовсе застыла, и понял: эта песня — не для него. Она — про него. И следующие строчки уже не шептались, а чаяли быть исполненными... его собственным голосом, вырванным из горла в ту ночь, когда он ляжет на краю.

«Ты не стой, Степан, у края —

Заберет земля сырая...»

Он силился оторвать взгляд от пирамиды, но глаза словно приросли к черепам. Он моргал, но белые лицевые кости все равно сияли за веками.

И вдруг он понял, куда они смотрят. Черепа, все до единого, были повернуты дырами глазниц в одну сторону. Туда, где в долине, окутанная предрассветной дремотой, дымком печных труб и иллюзией покоя, спала деревня Бездворье. Его родное селение. Но то был не просто взгляд, а молчаливое обвинение, которое ползло по земле, просачивалось в щели под двери, скользило по подоконникам и проникало в сны тех, кто мирно почивал, думая, что прошлое мертво.

Каждый череп устремил свой пустой взор на конкретный дом, где спал правнук первых поселенцев, что осмелились вскопать эту землю для своих нужд. На крыльцо, где теперь сидел мальчишка, не знающий, что тень от его избы легла на тропу, по которой «Каменная Баба» ходила к воде сотни лет. Не ведал, что его прапрадед, выкорчевывая пни, с насмешкой бросил в сторону болота: «Какая уж там баба? Булыжник кривой!» И с чувством выполненного долга садился ужинать.

Это был приговор без суда, потому что судьбище уже состоялось — в болоте, в огне, в тишине, что последовала за криками. А теперь мертвые напоминали живым: «Вы не ушли. Вы остались здесь. В каждой балке, в каждом дыхании ребенка, рожденного от крови тех, кто пришел осквернить».

Степан почувствовал, как по спине ползет холод от осознания, потому что и он сейчас стоял на стороне тех, кто приходит, копает, ступает на край, будто правда — это игрушка, которую можно взять, пощупать и положить обратно.

И тут краем глаза он заметил Нечто. В самой гуще теней, на опушке, мелькнуло быстрое, обрывистое движение. Точно тень оторвалась от земли и теперь ползла сама по себе, сгущаясь то в комок, то в вытянутую лапу, и перескакивала между деревьями. И внезапно Степан уловил странный тихий, мокрый звук.

«Чавк... чавк... чавк...»

Почудилось, что огромная, невидимая собака с наслаждением вылизывала пустую миску. Только чаша эта была вовсе не пуста, а полна остатков плоти, воспоминаний... его будущего.

Звук окружал охотника. То справа — «чавк». То позади — «чавк». То прямо из-под ног — «чавк».

Степан не дышал, потому что до него дошло: это не еда, а ритуал. И каждый «чавк» — это имя того, кто уже в пирамиде, и того, кто будет следующим. И, может быть, его собственное имя — уже на языке у Нее.

Неожиданно чавканье резко прекратилось. Даже лес перестал дышать, и вороны, что кружили над Выгорью еще утром, теперь молчали, точно их клювы зашили черной нитью. И в этой тишине — только бешеный, молотящий стук его сердца, что билось так отчаянно, словно пыталось вырваться наружу сквозь ребра. Как зверь из клетки, чувствующий, что за стеной — свобода.

«Ш-што... Наш-шел... лис-су...» — раздалось в голове язвительным мерзким шепотом.

И тотчас ужас наконец вырвался наружу. Паника, которая знает: разум — роскошь для тех, кто еще жив, накрыла его с головой. Степан не помнил, как отступил, как споткнулся о корень, что торчал из земли. Забыл, как упал на колени, вдавив ладони в пепельную землю. Не осознавал, как поднялся. В память врезался только его животный, душераздирающий рык.

Охотник, привыкший терпеливо выслеживать добычу и храбро сражаться с обезумевшим раненым зверем, трусливо спасался бегством. От пирамиды, где воздух стал плотью, а тени — зубами. Он мчался, не разбирая дороги, не замечая деревьев, не чувствуя прутьев, хлеставших по лицу. Одна только мысль засела в сознании:

«Прочь! Только прочь! Пока Она не решила, что я уже дома. Что мое место в ее алтаре черепов!»

Но даже при побеге, с колотящимся на износ сердцем, Степан понимал: Она уже не отпустит. Потому что ужас, однажды увидевший тебя в глаза, всегда знает, куда ты бежишь.

Он вывалился на окраину Бездворья, как выброшенный из пасти зверя кусок мяса — живой, но уже едва ли целый. Туман начал редеть, словно отступал сам, не желая касаться земли, где жили люди. Но Степан понимал: это не спасение, а лишь передышка, что дают перед казнью.

Он упал на колени у первого же покосившегося, полусгнившего забора, который стоял здесь еще во времена его предков. И его стошнило. Не едой — в желудке давно не было ничего, кроме страха. Из него хлынула горькая, вязкая желчь. Прогорклая, как правда, которую он не хотел знать. Она обожгла горло, залила подбородок и капала на мерзлую землю, а та молча впитывала ее, будто принимала подаяние.

Степан зарыдал, как ребенок, рассмотревший в щели двери то, что нельзя видеть. Слезы, сопли, слюна — все смешалось на лице, стекало по щетине и капало на тонкий слой недавно выпавшего снежка, что был прощальным подарком зимы в апреле.

Охотник цеплялся пальцами за землю — не за грязь или снег, а за жизнь. За последнюю нить, что еще связывала его с миром. Ладони впивались в мерзлую корку, ногти ломались, кожа рвалась, но он не отпускал. Потому что ослабить хватку — значило признать: он остался там, на поляне. Что его тело здесь, а душа уже смотрит из стройной груды черепов зияющими дырами глазниц на Бездворье. Степан наконец понял: он не убежал. Ведь каждый дом в Бездворье ждет своей участи.

Он медленно поднял голову. Глаза, красные от слез и ужаса, устремились к горизонту. Над краем леса первые лучи солнца прорéзали туман и упали на крышу его избы — на старые тесовые доски, на мох, вросший в щели, на дым, что лениво вился из трубы. Взгляд метнулся к окну спальни, где за стеклом стояло Нечто. Бледное и безликое. И оно смотрело прямо на него.

Он ахнул и отполз назад в тень покосившегося забора. Ему чудилось, что сам свет стал врагом. Он прижался спиной к холодным, гнилым доскам и почувствовал, как земля под ним трепещет, или, может, это дрожал он сам.

И когда утром к нему пришел участковый — полупьяный, сонный, с глазами, припухшими от вчерашней водки и вечной деревенской скуки, — Степан не стал рассказывать ни о шепчущих черепах, ни о колыбельной, ни о том чавкающем звуке, от которого душа съеживалась. Он просто сидел на лавке, опустив голову, дрожащими пальцами теребя край тулупа, и смотрел в пол бегающими, мокрыми глазами. А потом, еле слышно, хрипло прошептал всего четыре слова:

— Там... пирамида. Из голов...

А участковый только вздохнул, почесал затылок и подумал: «Опять этот лесной психопат! Да кто ж такой-то?! Надо бы разыскать безумца да в лекарню свозить. Пусть психиатр поглядит».

Но он еще даже не подозревал — всего через три месяца его собственное лицо будет смотреть из пирамиды пустыми глазницами на дом, где он родился.

А во взгляде Степана, остекленевшем и пустом, поселился ужас. Не безумие — оно было бы милосерднее, а немой страх, что остается навсегда, превращая глаза в зеркала, отражающие не мир, а то, что стоит за ним.

И именно такой взгляд спустя несколько месяцев после смерти стража порядка заметит в глазах деда Ефима приезжий писатель, что явится в Бездворье с блокнотом, сомнением в правдивости происходящего и верой в то, что все можно объяснить здравым смыслом, если только написать достаточно умных слов. Но посмотрит в глаза старику и поймет, что смог прикоснуться к чему-то такому, о чем не пишут в книгах с подлинными историями. Вернее — когда-то писали, но самые страшные из таких фолиантов давно сгорели на «Выгорь-поляне».

Но правда не горит, а превращается в тлен. И тот пепел... все еще оставался теплым. Потому что в каждом комке праха — слово, выжженное, но не уничтоженное; имя, доносящееся из-под земли, и предупреждение, адресованное тому, кто осмелится спросить: «Что здесь случилось?»

Писатель почувствует этот жар на ладонях, даже если не дотронется. Потому что пепел узнает своих. И он уже ждет. Чтобы стать следующей страницей.