ЭЭш резко затормозил и, намотав мои волосы на кулак, рывком поднял меня с земли. Горло сдавило немым криком, когда он швырнул меня в дверной проём какого‑то дома. Я пролетела несколько метров и тяжело рухнула на бетонный пол. Тело окончательно отказалось подчиняться; я могла лишь лежать, уткнувшись лицом в холодный пол, и судорожно хватать ртом воздух, который казался слишком тяжёлым для лёгких.

Шум захлопывающейся двери эхом разлетелся по комнате, отдаваясь в стенах и моих ушах, как тяжёлый удар. Следом последовал звук щеколды. В воздухе стоял удушливый запах плесени, смешанный с запахом грязи, чего‑то гниющего и ещё железа — запах крови. Пол был ледяным, сырость помещения проникала даже через тонкую ткань одежды — если это ещё можно было так назвать, — заставляя тело мелко дрожать.

Я лежала неподвижно, стараясь сосредоточиться на дыхании, хотя каждый вдох отзывался такой болью, что хотелось перестать дышать. Совсем. Сознание накренилось, мир плыл, а кровь продолжала медленно чертить липкие дорожки по затылку и шее, собираясь в лужицу под головой.

Его шаги приближались — громкие и размеренные. Сильный удар ботинком в бок выбил остатки воздуха, тело скрутило в мучительном спазме, и я едва не захлебнулась собственной болью.

— Знаешь, тараканчик, — голос Эша звучал вязко, почти лениво, в нём сквозило тошнотворное садистское наслаждение, — ты ещё даже не осознаёшь, куда именно ты попала.

Грязные сапоги замерли прямо перед моим лицом. Через мгновение он присел на корточки, и я зажмурилась, пытаясь вернуть чёткость зрению, но мир продолжал плыть, рассыпаясь в кроваво‑красных пятнах. Несмотря на это, я заставила себя приподнять голову и встретить его взгляд — торжествующий, лишённый даже тени человечности, взгляд, полный злорадного торжества. Его лицо, изуродованное шрамами и старой ненавистью, расплывалось перед глазами.

— Пожалуйста… — Голос сорвался, превратившись в жалкое, надтреснутое дребезжание. Слёзы жгли глаза, застилая и без того мутный обзор. Я судорожно сглотнула, пытаясь удержаться на краю бездны. — Пожалуйста… отпусти нас…

Эш рассмеялся — низко и гортанно, издеваясь над самой идеей моего прошения. Этот смех полоснул по нервам, выжигая последние крохи надежды.

— Отпустить? — он осклабился и резко вцепился в мои слипшиеся от крови волосы. Рывок был таким сильным, что голова запрокинулась назад до хруста в позвонках. Тело обожгло новой вспышкой боли, и слёзы неконтролируемо хлынули из глаз. — Ты серьёзно думаешь, что всё закончится так просто?

Я попыталась дёрнуться, но он лишь сильнее сжал кулак, путая пальцы в прядях. Его лицо приблизилось вплотную. Запах спирта, табачного перегара и застарелого, кислого пота стал невыносимым.

— Ты заплатишь мне за тот выстрел, за шрам, — прошипел он в самые губы, и его глаза сверкнули безумием. — За каждую секунду боли, которую ты мне причинила.

Я зажмурилась, пытаясь собрать остатки мужества, что были во мне раньше, но… это было бесполезно. Уже. Пустота внутри только росла.

— Ты так жалко выглядишь, тараканчик. Уже не такая храбрая, как тогда на вышке, когда твои дружки‑идиоты маячили рядом, но всё равно слишком тупые, чтобы оставить тебя там одну, — его голос был насыщен презрением.

Он с рывком отпустил мои волосы и встал, обходя вокруг. Голова беспомощно упала на пол, и я не смогла сдержать громкий всхлип.

— Проси, Мэди, — его голос доносился откуда‑то из‑за спины, пока он медленно обходил меня по кругу, — давай. Требуй. Молись, и, может, я вдруг стану добрым.

Я ничего не сказала. Не было смысла умолять того, кто питался моим страхом. Это лишь ещё больше раззадорило бы его аппетит. Пальцы Эша снова впились в мои волосы, и он одним рывком, от которого кожа на черепе едва не лопнула, поставил меня на колени.

— Знаешь, с того самого дня, как ты меня подстрелила, я засыпал и просыпался лишь с одной мыслью, — прохрипел он, обдавая моё лицо зловонным дыханием. — Я представлял, как найду тебя. Как ты будешь ползать у моих ног. Жалкая, раздавленная, униженная. Ты правда думаешь, я откажусь от такого удовольствия и просто дам тебе уйти?

Он толкнул меня в грудь, проверяя мой предел. Я снова рухнула, и затылок встретился с грязным бетоном. Вспышка белого света ослепила, а следом пришла невыносимая тошнота. Боль больше не была чем‑то внешним — она стала моей сутью, хозяйничала в моём теле, впиваясь когтями в каждый нерв.

— Ты тоже помнишь тот день, Мэди? — Эш шагнул ближе и опустил подошву тяжёлого сапога мне на грудь. — Каково это — лежать под чужим ботинком? Тебе нравится? Мне — чертовски!

Он начал медленно переносить свой вес, вдавливая меня в пол. Лёгкие моментально сложились, я судорожно забилась, пытаясь вытолкнуть из себя кашель и вдохнуть хотя бы каплю воздуха.

— Пожалуйста… — этот хрип едва ли был похож на человеческую речь. Я искала в его глазах хоть тень тепла, хоть искру сомнения, но наткнулась на мёртвую, остекленевшую пустоту. Сочувствие там давно сгнило.

— Не будь такой скучной, тараканчик. Кричи! Кусайся! Бейся! Покажи мне, что внутри тебя ещё есть дух, — он давил всё сильнее, вытесняя остатки моей жизни.

Тело обмякло и подрагивало, слабость сковала мышцы, превращая их в бесполезную вату. Я хотела крикнуть, плюнуть ему в лицо, но горло перехватило спазмом. Воздух уходил вместе с кровью, а ледяной паралич страха лишал воли.

Когда он наконец убрал ногу, я перекатилась на бок, хватая ртом воздух и захлёбываясь в сухом кашле. Перед глазами всё плыло, но я видела его. Видела, как он наклоняется, чтобы схватить меня за плечи и снова поставить на колени. Его грубые пальцы с силой врезались в ключицы, пронзая тело новой порцией агонии.

— Я же сказал: покажи дух. А ты лежишь, как тряпка. Так неинтересно, — он издевательски причмокнул. — Ого! Что это?! — театрально спросил он, ещё сильнее сдавливая мою кожу с левой стороны. Я не смогла сдержать болезненный крик. — Тебя подстрелили, что ли? Какая ирония… Теперь ты чувствуешь ту же боль, что и я тогда?

Эш отпустил плечи и с резким рывком дёрнул за связанные запястья, волоча меня через тёмный коридор. Стены, покрытые скользкой плесенью, мелькали перед глазами грязными пятнами. Я попыталась зацепиться ногой за дверной порог, который смогла разглядеть, но он лишь вывернул мои запястья до отчётливого хруста в суставе. Я выдохнула короткий, надрывный крик — звук загнанного зверя, понимающего, что охота окончена.

Дверь с треском распахнулась, и через мгновение я рухнула на кровать. Старые пружины отозвались стоном, а в нос ударил запах пота, сырости и чужих тел. В воздух взметнулось облако пыли, забивая ноздри и лёгкие.

Эш замер в дверном проёме, его силуэт казался огромным на фоне тусклого света из коридора. Он щёлкнул выключателем — лампочка мигнула, осветив стены, испещрённые такими же тёмными пятнами, как и коридор: облезлую краску, которую частично перекрывали разнообразные плакаты с обнажёнными женщинами, железную кровать с провисшим матрасом и единственное окно, наполовину забитое фанерой.

— Нравится? — он шагнул вперёд, и дверь захлопнулась с окончательностью приговора. — Это мой маленький рай. Здесь я… исцеляюсь.

— Больной ублюдок… — едва слышно сказала я. Или, возможно, это прозвучало только в голове.

Матрас прогнулся, когда он навалился сверху, прижимая коленями мои бёдра. Его тяжёлое, прерывистое дыхание жгло кожу, смешиваясь с моими всхлипами.

— Смотрите‑ка, — он медленно провёл грязным, зазубренным ногтем по моей шее, оставляя за собой жгучую полосу. — Тараканчик в моей постели. Теперь мы повеселимся.

Его пальцы со всей одуряющей мощью рванули ворот моей футболки. Ткань не выдержала, затрещав по швам, и обнажила кожу, покрытую синяками и грязными царапинами. Холодный воздух обжёг тело, но прикосновения Эша жгли сильнее и мучительнее любого мороза.

— Не смей прятаться, — прохрипел он, касаясь губами моего уха, когда я попыталась закрыть себя руками. Он рывком поднял их над головой и чем‑то намертво закрепил у изголовья, лишая последней защиты. — Я же обещал: ты заплатишь за каждую секунду моей боли.

Я начала извиваться, вкладывая в это движение все остатки сил, но он лишь глубже вдавил меня в матрас своим весом.

— Перестань, — его голос прозвучал как скрежет металла. — Или мне привести сюда мальчишку? Пусть смотрит. Или хочешь, чтобы я начал с него?

Сердце споткнулось и замерло. Я перестала дышать, а в глазах поплыли густые чёрные пятна. Лео. Его имя эхом отозвалось в моей памяти: звонкий смех, доверчивые глаза, маленькие пальцы, которые всегда искали защиты в моих руках. Моя слабость была выставлена напоказ, и Эш воспользовался этим. Его ладонь, покрытая жёсткими мозолями и шрамами, с силой вжалась в мою грудь, и острая боль пронзила мои не до конца сросшиеся рёбра.

— Вот так лучше, — в его голосе прорезалось мерзкое, жирное самодовольство. Звук расстёгиваемого ремня впился в мозг, разрезая остатки сознания. Металлическая пряжка с тяжёлым лязгом ударилась о пол и прокатилась по доскам.

Я зажмурилась, отчаянно пытаясь нырнуть в воспоминания, как в спасительную раковину. Ферма в Техасе, поля, утопающие в ромашках, качели под старой ивой. Солнечное утро на озере — лёгкий бриз, запах мокрой травы и заливистый смех Лео, когда он поймал свою первую рыбу: тогда его глаза светились такой чистой радостью, которой больше нет в этом мире. Мама и папа… Их тихий, тёплый танец в гостиной, их руки, сплетённые в неразрывной связи, музыка, которой я не знала названия, но которая казалась самой родной в мире. Остин, мой нерушимый бастион, качающий меня на плечах под проливным дождём, смеясь, пока я визжала от восторга. Маркус… Его пронзительный взгляд, в котором было столько силы, столько тепла, столько любви. Мои пальцы на его коже. Его дыхание рядом. Его запах. Его голос…

Реальность вернулась с резким, удушающим рывком. Эш дёрнул за пояс моих джинсов; пуговица отлетела с сухим треском, молния разошлась с противным металлическим скрежетом. Я рванулась снова, но ублюдка хватка была безжалостной. Холод его пальцев скользнул по бёдрам, оставляя за собой липкий, нестерпимый след.

— Тише, — он накрыл мой рот тяжёлой ладонью, вдавливая голову в грязную подушку. — Не порти момент.

В глазах потемнело от ярости. Я впилась зубами в его ладонь, кусая до тех пор, пока рот не наполнился густым металлическим привкусом крови. Эш взревел, отдёрнул руку и тут же ударил меня по лицу. В голове вспыхнул ослепительный звон, искры заплясали перед закрытыми веками.

— Грёбаная дикарка! — прорычал он, прижимая окровавленную руку к груди. Его глаза горели яростью, но в уголках губ дрожал возбуждённый интерес. — Хочешь по‑плохому? Получай.

Он рванул мои джинсы вниз, оголяя меня целиком. Его пальцы впились в бёдра, выкручивая кожу и наверняка оставляя ещё больше синяков. Но мне было всё равно. Всё моё тело уже превратилось в одну сплошную пульсирующую рану. Я снова изогнулась, пытаясь вывернуться, но он пригвоздил меня к кровати своим весом. Где‑то на самом дне сознания ещё билась искра…

Нельзя сдаваться. Нельзя!

— Вот так, — прохрипел он, резко толкнувшись всем телом вперёд.

Глаза распахнулись от невыносимой, вспарывающей внутренности боли. А затем он толкнулся снова… И снова… Раз за разом…

Я больше не могла бороться. Каждое движение превращалось в бесконечную пытку, мгновения боли растягивались в вечность. Мир сузился до одного звука — глухого, бессмысленного стука моего сердца, которое почему‑то ещё продолжало биться. Мне было некуда бежать. Было нечем дышать. Тяжесть реальности придавила меня, словно исполинская рука, и я больше не чувствовала себя… собой.

Кто я теперь?

Этот вопрос бился в голове, прорываясь сквозь серую пелену отчаяния, как крик в пустоте. Я больше не ощущала своих границ, своей силы. Я была грязью — такой же, как этот матрас, как этот ублюдок надо мной. Всё было бесповоротно, окончательно испорчено. Меня больше не существовало. Осталась лишь оболочка, наполненная болью, унижением и чёрным, затягивающим сознание дымом.

Свет окончательно потух. Я видела, как всё, что когда‑то казалось важным, рушилось и рассыпалось в прах. Краски выцвели, оставляя только беспросветную, душащую тьму. Она проникала в каждую клетку моего тела и сознания, разрывая связь с прошлым. Я пыталась найти, за что зацепиться, что‑то, что могло бы вернуть мне смысл. Но вокруг была только пустота. Пустота и бесконечная боль.

Боль была повсюду: в истерзанных рёбрах, в разбитых губах, в выжженной душе. Она дышала со мной, стучала в унисон с сердцем, текла в венах… Но страшнее всего было осознание того, что я больше никогда не смогу подняться. Эта тьма была слишком тяжёлой, слишком плотной. Она захлестнула меня с головой, выжигая весь свет.

Я закрыла глаза, моля о небытии, надеясь, что смогу сбежать от реальности хотя бы в этой темноте, укрыться от реальности. Но даже там, в этом искусственном забвении, чёрная пелена не отпускала. Она обволакивала меня, превращая в пустое, безразличное «ничто». Сознание вопило, требуя света, но я уже знала — его больше нет.

И я была готова сдаться.