Глава 7

Тэта.

Маркус сидел ещё какое‑то время после того, как вертолёт приземлился в ангаре и техники приступили к его обслуживанию. Двигатель тихо постукивал, остывая. Звуки инструментов, голоса людей — всё это доносилось откуда‑то издалека и приглушённо, будто через толщу воды.

Он с силой сжимал кулаки. Настолько, что ногти впивались в ладони, оставляя болезненные следы. Но эта боль не могла сравниться с той агонией, что роилась, как насекомые, внутри его головы. В его душе. Она разъедала изнутри, выжигала мысли, не давала дышать ровно.

Они вернулись с поисков около двадцати минут назад. С безрезультатных поисков. Они пролетели над километрами мёртвой земли, просканировали каждую дорогу, каждую развилку, каждый проклятый поворот. Но те словно испарились: ни следов шин, ни брошенных вещей, ни единой зацепки, за которую можно было бы ухватиться.

Он понимал, что Амелия и Тесса уехали в сторону Эпсилона. На юг. К чертовому заповеднику Шони, где находился этот проклятый бункер вместе с Дакстоном. Они долетели до безопасной границы, за которой воздушное пространство Эпсилона начинало патрулироваться их системами ПВО. Лететь дальше означало объявить им войну, к которой никто не был готов. Но даже в пределах досягаемости они не смогли обнаружить ни малейшего следа беглянок.

Ничего. Абсолютно ничего.

Перед глазами Маркуса вновь вспыхнул её образ — слишком яркий, слишком живой и слишком мучительный. Мэди. Та самая девушка с глазами цвета ранней весны, со звонким голосом, который звучал как вызов, и сердцем, способным выдержать то, что сломало бы любого взрослого. За какие‑то четыре месяца она стала для него всем. Той, кого он так сильно полюбил и так быстро потерял.

Но она исчезла. Растворилась в этом прогнившем до основания мире.

С первых дней, когда её израненная, сбежавшая от ужаса семья ступила на территорию Тэты, у Маркуса была возможность узнать, кто они. Вся информация, накопленная до падения Хейзл, лежала у него на ладони: Сэм Миллер — изменник, офицер, сбежавший от долга, присяги и системы. Тот, кто под предлогом «так будет лучше» вместе со своим братом, Остином Миллером, украл и распространил засекреченную несколькими влиятельными государствами информацию о вирусе, привезённом из космоса.

Мэдисон Миллер — дочь предателя. Просто тень за его спиной, заложница прошлого отца, способ манипулирования и всего лишь жертва обстоятельств. Мишень.

«Найти. Уничтожить всю семью».

Он не должен был подпускать её к себе. Должен был построить высокую, непробиваемую стену — как бетон корпорации, что до сих пор лежала под землёй, храня секреты мёртвого мира. Сохранить холодную дистанцию, как делал всегда. С другими. Со всеми. Но с ней… с ней не вышло.

Мэди не вписывалась в рамки, не подчинялась приказам. Бесила его своей редкой дерзостью, глупыми решениями и невыносимым упрямством. Она врывалась в его жизнь без спроса, нарушала все границы, которые он так старательно выстраивал годами. Сжигала изнутри. Разрушала его контроль. Заставляла чувствовать то, что он давно запретил себе чувствовать.

И в то же время напоминала, ради чего вообще стоило драться в этом выжженном мире. Ради чего стоило вставать каждое утро и делать то, что он делал.

Она не просила спасения. Она боролась. И он видел в ней ту же ярость, что жила внутри него самого. Ту же готовность драться до конца, даже когда шансов не осталось. А теперь… теперь она была где‑то далеко, в руках у тех, кто перестал считать людей за людей.

Маркус провёл ладонью по лицу и поднялся с кресла. На его пальцах осталась его собственная кровь: он всё же не заметил, как продавил ногтями грубую кожу. Тёмные полумесяцы на ладонях, из которых сочилась кровь. Он даже не заметил, как прокусил губу, лишь ощутил медный привкус во рту.

Он шагнул к выходу из вертолёта, и металлический трап глухо лязгнул под его шагами. Техники обернулись, но в тот же момент отвели взгляды, стараясь не нарваться на неприятности. Маркус был не в том состоянии, чтобы вести с кем‑то пустой трёп или отвечать на глупые вопросы.

Во внутреннем дворе ангара его уже ждал Остин. Рядом с ним стоял Тео, переминаясь с ноги на ногу и изучая что‑то на экране планшета, подключённого к обшарпанному терминалу. Свет экрана отражался на его лице, делая его почти бледным.

Шаги Маркуса отдавались в гулком пространстве ангара, как удары сердца — медленно, точно, тяжело. Остин повернулся к нему первым. Его глаза — красные от бессонной ночи, от слёз, от безысходного скрежета тревоги внутри — были прикованы к Маркусу с той яростью, которая могла быть только у человека, потерявшего детей. Его детей.

Тео поднял голову и встретился взглядом с другом. В его глазах читалась усталость, разочарование и что‑то ещё — страх признать вслух то, что они все уже понимали.

— Ну? — нарушил тишину Маркус.

— Ничего, — выдохнул Тео так, будто это слово прожгло его язык насквозь.

Маркус подошёл ближе. Он стоял как скала: вся его энергия, сдержанная и напряжённая, была готова обрушиться прямо здесь и сейчас. Он даже не посмотрел на экран планшета. Его глаза были устремлены куда‑то вдаль, не пытаясь сфокусироваться хоть на чём‑то.

— Я несколько раз проверил данные со спутников… — продолжил Тео, глядя в экран. — Камеры, в конце концов. Но ничего нет. Вообще. Даже не «ничего интересного». Просто — ничего. Пустота.

— Как будто кто‑то вытер всё тряпкой, — добавил Остин. Его голос дрожал от едва сдерживаемого бешенства.

— Тесса была этой самой «тряпкой», — глухо отозвался Тео, отсоединив планшет от терминала. — Но всё равно… это ненормально. Даже если они спрятались под землёй — тепловые пятна с дронов, шум, что‑то должно было быть. Они как будто… — он запнулся. — Как будто просто исчезли. Испарились.

Маркус ничего не ответил. Лишь сделал шаг назад. Затем ещё один. После чего повернулся и направился к лифтам, возле которых до сих пор горели лампы аварийного освещения, рисуя на бетоне зловещие тени.

Остин бросился за ним.

— Что ты собираешься делать? — спросил он, догоняя его.

— Ничего, — равнодушно ответил Маркус.

Остин застыл на месте, его грудь резко вздыбилась.

— Что?!

Маркус продолжал идти, будто не заметил его тона.

— Ты сказал — «ничего»?!

Он резко подошёл вплотную, схватил Маркуса за плечо и развернул к себе.

— Ты серьёзно, чёрт побери? Они там! Где‑то там! Моя семья, твои люди! Ты просто сдался?! У тебя были чёртовы вертолёты! Люди. Карты. Доступ к спутникам. Ты пришёл с пустыми руками, а теперь заявляешь мне, что собираешься делать грёбанное «ничего»? Ты не можешь, Маркус, — прошипел Остин ему в лицо. — Ты не имеешь права. Пока они там, ты…

— Именно поэтому, — резко перебил Маркус. — Именно поэтому сейчас я не сделаю ни хрена, пока не пойму, что именно происходит. Я не отправлюсь на убой. Не потащу за собой людей вслепую. Я не буду гоняться за призраками в ёбаном лесу, пока они смеются над нами изнутри своих стен, Остин.

Воздух между ними дрожал, как натянутый трос, готовый лопнуть от одного неверно сказанного слова. Остин тяжело дышал, будто каждый вдох был рывком в горло. Он смотрел в глаза Маркусу — тёмные, ледяные, с болью, застывшей где‑то глубоко, — и больше всего на свете хотел его ударить. Чтобы тот очнулся. Чтобы почувствовал хоть что‑то, кроме этого чёртова выжженного равнодушия.

— Твою мать, Маркус, — выдохнул он, отшатнувшись. — Ты был единственным, кому я доверил их. Единственным, кто знал и понимал, на что я пойду ради своих детей. Ради Мэди. Ради Лео. А теперь ты стоишь и несёшь мне херню про «не пойму, что происходит»?!

Маркус не ответил. Он смотрел на него, но не слушал. Не потому что не хотел, а потому что больше не мог. Потому что у него внутри стало слишком тихо. Слишком пусто. Он уже сорвался. Просто не вслух. Не здесь. Где-то глубоко внутри, там, куда никто не мог заглянуть, он уже разваливался на части.

— Чёрт бы тебя побрал, — продолжал Остин, шагая за ним в открывшийся лифт. — Мэди — ребёнок. Плевать, сколько ей лет. Она мой ребёнок. Она чёртова девчонка, которую я носил на плечах, которую я защищал с пелёнок, когда весь мир летел к чертям.

Его голос задрожал. Сломался на последних словах.

— А ты… ты ведь любишь её. И ты понимаешь меня, чёрт тебя дери. Не как отец, а как человек, внутри которого есть чувства. Ты лучше всех это понимаешь.

Лифт открылся на восьмом уровне. Белый стерильный коридор и запах антисептика резко ударили в нос. Маркус вышел первым. Его шаги по кафельному полу отдавались глухим эхом, словно кто‑то невидимый повторял их позади с задержкой в долю секунды. Остин пошёл следом, не отставая ни на шаг.

— Ты любишь её, — повторил он тише, но с тем же напором. — Я не был против ваших отношений. Я видел, как ты на неё смотрел, видел, как ты с ней говорил. Видел, как она ломала тебя — и как ты позволял ей это делать с собой. Она ведь для тебя настолько же важна, как и для меня.

Он сделал вдох. Ещё один. Пытался удержать голос ровным, но не получалось.

— И если ты сейчас уйдёшь, просто уйдёшь… я клянусь, Маркус, я сам полечу туда, один, с ружьём и старой картой. Я не стану смотреть, как ты сдаёшься и просто отдаёшь мою дочь в руки этих ублюдков.

Маркус резко остановился и обернулся к Остину. Его глаза были мертвы и живы одновременно. В них плескалась такая ярость, такая боль, что она не просто вырывалась наружу — она испарялась внутри, оседая на голосовых связках, на движении рук, на каждом вдохе.

— Думаешь, я не хочу сорваться туда? — прошипел он. — Думаешь, я не ломаюсь каждый раз, когда закрываю глаза и вижу, как они хватают её за волосы, тащат по коридору? Как они забирают Лео? Как они…

Он осёкся, стиснув зубы так, что скулы выступили острыми углами.

— Я не сплю. Я не ем. Я готов рвать глотки. Но я не могу, Остин. Не прямо сейчас. Потому что если сорвусь я, то сорвётся всё. И мы её не вернём. Мы только потеряем остальных. Мы потеряем всё, за что боролись. И она умрёт, зная, что я пришёл слишком поздно. Или слишком глупо.

— Тогда скажи, что будет, — беспомощно выдохнул Остин, глядя прямо на него. — Скажи мне, что ты собираешься делать.

Маркус молчал.

Секунду. Две. Больше.

И это молчание было хуже любых слов. Оно царапало, ломало, как если бы Остин упёрся лбом в глухую бетонную стену, за которой билось сердце его семьи, но стена не отзывалась. Только пульсировала едва живым холодом.

— Скажи мне, — повторил он, и его голос дрогнул.

Маркус глубоко вдохнул. Медленно. Как будто вокруг был не воздух, а сажа. Он наклонился вперёд, шагнул ближе к Остину — так, что их лбы почти соприкасались, — и его голос стал ниже, тише, и от этого страшнее:

— Я не отказываюсь от неё. Никогда не откажусь. Но я должен быть точным, Остин. Потому что если я не узнаю, кто помогал этим двум сукам, и мы вломимся на Эпсилон без плана — мы не спасём, а похороним её. Лео. Самих себя. Всех.

Он смотрел на Остина сверху вниз, из самой глубины своей обожжённой души, и в его голосе зазвучала та боль, которую он никогда не позволял произносить себе вслух:

— Я тоже её носил. Не на плечах, но на руках — когда она не могла ходить. Когда её трясло от страха и беспомощности, но она делала вид, что это просто от холода. Когда она зажимала зубы, чтобы не закричать. Когда она молчала про свою боль, лишь бы не нагружать нас этим. Я знаю, какой она человек. Я знал её сердце, прежде чем успел понять, что влюбился.

Он отвёл взгляд. Один вдох. Один выдох.

— И я сдохну, прежде чем позволю кому‑либо вытащить из неё это сердце. Но не сейчас. Сейчас… я найду того, кто решил предать моё доверие. Я найду способ вернуть их, Остин. Вернуться с ней, с Лео. С пулей во лбу у каждого, кто посмел их тронуть.

С этими словами Маркус развернулся и пошёл по коридору, оставляя Остина позади — тяжёлого, надломленного, как ржавый гвоздь в бетонной стене. Больше он не произнёс ни слова — ни угроз, ни клятв, ни проклятий. Всё, что можно было сказать, уже пылало в воздухе, горело между ними, коптило потолок и оседало в лёгких тяжёлым грузом.

Он не стал стучаться, а просто распахнул дверь в кабинет Купера — так резко, что она ударилась о железный шкаф с глухим металлическим звуком. Тот, как обычно, сидел за своим рабочим местом среди множества папок, бумаг и открытых файлов на экране. Услышав звук, Купер тут же поднял взгляд и устало вздохнул. Он уже знал, зачем пришёл Маркус.

— Маркус, я сейчас занят, — сказал он, поправив съехавшие с переносицы очки.

— Значит, освобождайся, — отрезал Маркус.

Его голос был низким, хриплым, как будто вывернутым из глотки. Купер вздрогнул.

— Где он?

Купер сжал челюсти, отложил ручку в сторону и встал. Теперь они оба стояли в комнате, где воздуха стало втрое меньше. Стены, казалось, сдвинулись ближе. Напряжение давило на барабанные перепонки.

— В реанимации. За ним наблюдают Клэр вместе с Роуз, — ответил Купер осторожно, взвешивая каждое слово.

Маркус на мгновение замер, вцепившись взглядом в невидимую точку за спиной Купера, где начиналась и заканчивалась черта его терпения.

— Я хочу его видеть.

— Он не в сознании, — возразил Купер. — Сейчас нельзя. Доза седативов рассчитана на стабилизацию. Если мы вмешаемся, его состояние может…

— Я не спрашивал «можно ли», Аарон. Я сказал — я хочу.

Голос Маркуса был таким, от которого сдавались даже стены. Таким, после которого люди не вступали в спор — они просто делали то, что им говорят.

Купер тяжело вздохнул. Он знал Маркуса достаточно долго, чтобы понимать: когда тот говорит таким тоном, спорить бесполезно. Он кивнул.

— Хорошо. Иди.

Маркус на мгновение задумался: как Купер вообще позволил ей быть здесь вместо того, чтобы находиться в своей комнате? Вместо того чтобы найти утешение в Остине, который сам едва держался на ногах?

Услышав глухие шаги Маркуса, Клэр и Роуз синхронно подняли на него взгляды. Он не сказал ни слова. Лишь коротко кивнул, и этого оказалось достаточно. Клэр тихо коснулась плеча Роуз, призывая её подняться, и та подчинилась. Она двигалась медленно, будто была не собой, а лишь тенью — опустошённой, сломанной, чужой.

Роуз провела взглядом по Маркусу. Хотела что‑то сказать: губы дрогнули, приоткрылись, но с них так и не сорвалось ни единого звука.