Мне только исполнилось тринадцать, и так совпало, что в тот день у меня начались месячные. Выполняя задание по истории, я вошла в старую библиотеку и просто там копалась, потому что могла только лежать, мучиться от болей и игнорировать играющих рядом младших ребят. Я знала немного витиеватого классического английского, чтобы понять: передо мной записи первой половины двадцать второго века, примитивно зашифрованные.

Я нашла блок деловых новостей, которые больше никому ничего не говорили. Мне следовало рассмотреть ранний дизайн коммуникации, и я надеялась что-нибудь разыскать. Я лениво скользила по снимкам – и на одном заметила женщину, которая походила на постаревшую версию меня самой, – с таким же большим лбом и острым подбородком. Ее звали Нанкси Василеос Альтбуссер – и она присутствовала на тренинге в пищевой корпорации… Это Н. В. А.? Я решила, что нет – хотя временной отрезок подходил. Я поискала другие снимки этой Нанкси, и нашла еще два. У нее были мои скулы и такой же изгиб губ при улыбке – словно она сомневается в собственной радости. Я наложила мое лицо на ее – они идеально совпали. Я знала, что не найду снимков самой Н. В. А., потому что все дети подбивают друг друга на поиски, так что я уже пробовала. Я еще немного узнала про Нанкси, а потом ее лицо исчезло из истории – после того, как она основала собственную пищевую компанию и назвала ее своими инициалами.

Она была на самом деле. Я была клоном, как и большинство детей, правительство выбирало нас по положительным характеристикам и приписывало к какому-либо семейному клану. Но я действительно она – клон Н. В. А., который будут наказывать, когда умрет ее текущее воплощение. Никто не знал, кем является клон: только робот-свидетель хранил эту информацию, спрятанную за многослойным шифрованием. Но я каждый день видела ее лицо в зеркале.

К этому моменту я задыхалась от ужаса, мечась по маленькой игровой площадке: я была настолько расстроена, что вмешалась медицинская программа, и одна из моих матерей принесла прохладительный напиток. У меня якобы произошел выброс гормонов, что нормально для такого дня. Я получила лекарство и щедрую порцию сочувствия. Я снова смогла есть только спустя два дня.

Пока родные беспокоилась о моем здоровье, я два дня раздумывала над тем, что мне известно про Н. В. А. На празднованиях говорили, что она была холодной, рассудочной, упорной и жестокой. Чтобы спастись, мне надо быть такой же – и к третьему дню у меня сложился план.

* * *

Не прошло и недели, как я предстала перед моими отцами: в должной степени послушная и почтительная. Наш дом был абсолютно обычным, как почти все в нашем регионе: шесть семей, слуги и тридцать семь детей в автономном комплексе. Архитектурно он отражал наше местоположение – Гренландию. Стены напоминали деревянные панели, перед окнами висели оранжевые светящиеся шары, имитирующие солнце, которое зимой не поднималось над горизонтом. Официальная приемная отцов меня подавляла: высокие стрельчатые своды, элегантные складки драпировок, старомодная поблескивающая мебель…

Хотя мужчины казались старыми, позже я поняла, что они были среднего возраста или даже моложе. Один или два из них ненадолго приходили в комнаты девочек, чтобы поиграть, помочь с уроками или изредка разделить с нами трапезу. Это было вроде визита какой-то знаменитости.

Я тщательно подготовила официальное прошение, обрисовав свои успехи в учебе, заявив о глубокой любви к непростой грамматике и словарному запасу классического английского и расписав преимущества этого мертвого языка при поиске работы, полезной для семьи. Я не стала упоминать о том, что наличие профессии избавит меня от будущего одной из младших жен, – и тем более о том, что я смогу больше узнать о себе, о Н. В. А. – первый шаг к спасению.

Теперь мне предстояло узнать их реакцию.

После официального приветствия я повторила свое прошение:

– Наш дом посвящает себя языку. Я хочу специализироваться на классическом английском. Это трудный язык, но я готова прилагать все силы, чтобы его освоить.

Один из второстепенных отцов встал, готовясь говорить, то есть мне особого значения не придавали. Я испытала огромное облегчение: значит, они не знают, кто я на самом деле.

– Конечно, ты сможешь, Карола! – Он был не таким серьезным, как я ожидала. – Ты упорная и очень рациональная. У тебя большие успехи в изучении языков. Но тебе понадобится учить еще и историю, потому что классический английский – это история и его нельзя понять, не зная истории. Просто не будешь видеть смысла. Что скажешь? Хочешь изучать классический английский и историю?

Я почувствовала, что начинаю улыбаться, еще даже полностью не осознав, насколько полезно будет узнать как можно больше о прошлом и о себе.

– Я очень хочу изучать историю!

– Тогда решено. Будешь заниматься и тем и другим. Мы получим все разрешения. – Он обвел взглядом других отцов, а те кивнули с каменными лицами. – И мы уверены, что ты нас не подведешь. И себя тоже. Ты приняла правильное решение.

После этого меня отпустили. Должен был начаться ужин: для них в этой прекрасной комнате. Для меня ужин накроют на столе на кухне в девчачьем крыле. Выходя, я успела увидеть, какую еду несут двое матерей: мясо, суп, два вида овощей и рис. Ожидающая меня трапеза будет состоять всего из одного блюда, хотя его и будет вдоволь.

Хотя мне и напомнили, какое место в иерархии семьи я занимаю, я хотя бы перестала считаться ребенком – и будь я обычной женщиной, я была бы всем довольна.

* * *

Канал Н. В. А. всегда был открытым, непрерывным и односторонним. Наверняка она знает, что все смотрят ее глазами и слышат ее ушами, потому что она была такой же, как я, – пока внезапно не узнала, что не такая, как все остальные люди. Однажды в подростковом возрасте я в последний раз подключилась к ней и разделила ее заключение.

Она смотрит вверх, сквозь стеклянную крышу, наблюдая песчаную бурю. Тучи пыли проносятся на безумной скорости, оставляя за собой извивающиеся, подергивающиеся дюны. Воет ветер. Она дышит часто и громко. Эмодатчик в правом углу картинки показывает, что она близка к панике. Она живет в тюрьме – широкой бомбовой воронке, выбитой в живом камне, – и, возможно, знает, что в качестве наказания инфицирована патогеном, построенным так, чтобы вызывать страх. Она может бояться – вопреки разуму, – что крыша обрушится, и может даже знать, что эта эмоция искусственная и неуправляемая. Будет ли это еще болезненнее, чем настоящий страх?

Ее поле зрение дергается: взгляд мечется от одного предмета к другому. Кратер большой – два километра диаметром – и заполнен черными камнями, расколотыми бомбой. Она никогда не видит своих тюремщиков. Она нага и одинока.

Почти одинока. Что-то шевелится за одним из валунов. Она сжимается, готовая бежать. Это – громадный пес, и она перепугана. Он вспрыгивает на камень и лает, прижав уши. Она поворачивается – и изображение дико прыгает: она бежит в поисках укрытия.

Ее взгляд резко крутится: она падает и вскрикивает от боли. Она поднимается, смотрит на свою ногу – и грязные пальцы смахивают песок, открывая неровный кровоточащий порез. У нее за спиной пес рычит – и она снова бежит.

Наконец она прячется за каким-то камнем: глаза у самой земли. Она задыхается и ежится.

В этот момент я прервала трансляцию.

Нам говорили, что она это заслужила, и кое-кто смотрит все это постоянно, но для того в классическом английском есть слово: «порнография».

Под таким стрессом никто долго не проживет. Когда наступит время замены, за мной придут.

* * *

Я пыталась узнать больше о Н. В. А., о себе, найти подсказку, которая помогла бы мне избежать такой участи.

Официальные источники мало что дали. Никаких данных о детстве Н. В. А. не существовало. Она создала успешное дело в пищевой промышленности и в какой-то момент начала добавлять к своим продуктам белок, который медленно разрушал ствол головного мозга, превращая людей в овощи. В конце концов осталось слишком мало здоровых людей, которые могли бы помогать друг другу, и они все умерли, когда цивилизация превратилась в кошмар. Мне невыносимо было читать подробности.

Я сделала это – или, точнее, моя латентная личность была настолько извращенной и порочной, что я могла бы такое сделать. Предположительно моя ДНК содержала этот дефект. Но лично я ничего не сделала – и меня растили добродетельной. Меня накажут, как Н. В. А., за то, что я сделала бы, просто потому, что кого-то надо наказывать.

* * *

– Дура, – сказал один из моих отцов, самый молодой и нетерпеливый. Другие отцы относились к нам так, как большинство мужчин относились к женщинам, – всего лишь снисходительно. Сестра, к которой он обратился, пристыженно опустила голову. Он редко нас навещал – и появление его невысокой широкоплечей фигуры на пороге нашего крыла никогда не предвещало радости. – Марс? Ты не знаешь про Марс? После всего, что мы сделали для этой планеты, она взбунтовалась. Мы им помогали, а они ничем не расплачивались. Ты не знала? Я отправлю тебе урок истории. Ты… вы все, дуры, извольте его прочитать. Будет проверка.

Я сидела рядом с ней. Когда он ушел, я пробормотала:

– Никто не потрудился нам рассказать, ты не виновата.

– Точно, – согласилась еще одна сестра.

Большинство отвели взгляды, слишком зашуганные, чтобы выразить сочувствие, и раздосадованные лишним заданием.

Однако, когда я прочла эту историю, я возликовала. Во время реорганизации после Великой Потери Марс не принял ее условий, и хотя колония едва себя обеспечивала, она порвала отношения с Землей. И так дела обстояли и сейчас. Технически планеты находились в состоянии войны, но в реальности ничего сделать нельзя было.

В реорганизацию входило наказание Н. В. А. Марс Н. В. А. не наказывал. Если бы мне удалось попасть на Марс, я была бы свободна.

* * *

Женщины и девушки, и даже несколько мужчин, столпились на купеческой галерее – единственном рынке такого рода в нашем окруженном горами городе. Светящиеся балки островерхой крыши освещали двенадцать магазинов, предлагающих безделушки и предметы роскоши, которые матери, дочери и служанки могли покупать на свои карманные деньги. Я пришла с одной из сестер.

– Попробуем духи? – предложила она. – Может, купим розового одеколона. Он всегда дешевый.

– Можно было бы, – согласилась я, но тут в одной из витрин увидела какое-то цветовое пятно, оранжево-красное, как ржавчина. – Но давай сначала заглянем сюда.

Мы проскользнули между людьми, чтобы посмотреть на витрину ювелирной лавки.

– Интересное кольцо, – сказала я, – вон то, с круглым оранжевым камнем.

Он был круглый и оранжевый, как Марс.

– Оно не новое.

– Тогда, может, у меня на него хватит денег. Хочу примерить.

Владелица лавки встретила нас с любезностью прирожденного торговца и принесла кольцо с витрины, не переставая говорить:

– Это коралл. Такой красивый цвет, правда? Говорят, кольцо нашли в Америках. Лицензированные сборщики, конечно, не подумайте. Примерьте. Коралл с давних пор использовался в ювелирных изделиях. А эта оправа, имитирующая веревку, традиционная. Настоящее серебро, конечно. Черная пленка окисла – естественная и хорошо подчеркивает работу по металлу. Оно потертое, но узор сохранился. Такой красивое! Нравится?

Под ее болтовню я надела кольцо на средний палец: камень был шириной с мой ноготь. Оно показалось мне прекраснее всего на свете, потому что говорило о надежде.

Старая ювелирка была недорогой, но я заплатила бы сколько угодно. Я вышла из лавки с ним на пальце.

* * *

В течение четырех веков Институт английских исследований в Лондоне занимал девятнадцатиэтажное белое здание с узкими окнами, выходившими на величественный город, защищенный дамбами. К нему прилегало приземистое строение библиотеки, где в помещениях с климат-контролем хранилось множество старых бумажных книг и блоки памяти в старом коде, несовместимые с современными технологиями публичных записей.

Я вошла, держась на почтительном расстоянии от двух знакомых мне профессоров. Один преподавал у меня «Информационные узлы, перераспределения и их использование» и считал себя либералом, потому что принимает студентов женского пола как равных.

– Твои умения сделают тебя полезным ассистентом исследователей, Карола, – сказал он мне.

Я вела самостоятельное исследование, писала диссертацию из трех частей на основе собственных теорий метаистории. Мне нужна была информация как минимум вековой давности. Она должна была исходить из информированных источников, которые будут определяться как источники, фигурирующие в узлах, в особенности в таких узлах, которые могут связываться с другими узлами. И они будут на классическом английском, а не на китайско-арабском пиджине, чтобы дебаты были защищены от общественного мнения и политики. Великая Потеря закончилась за полвека до этого момента, и незадолго до этого Н. В. А. должны были эксгумировать, получив ее ДНК. К этому моменту шок уже прошел и проявились последствия.

Занимаясь поиском, я освоилась с компьютерными кабинками и их экзотическим оборудованием и базами данных и с длинными рядами стальных сейфов, где на полках хранилась хрупкая бумага. Библиотекари с гордостью помогали мне исследовать забытые библиотечные сокровища.

Диссертация нуждалась в уточнениях, потому что нужные мне дебаты шли до того, как ее могилу наконец отыскали и осквернили, потому что информация в ее могиле все изменила.

Я почти месяц оттачивала свои знания классического английского и в этот период обнаружила частые ссылки на анализ, проведенный историком по имени Ли Мин. Он был стерт в записях на китайском языке, но цитировался в работах на классическом английском, которые избежали рук менее образованных цензоров. По этим цитатам я восстановила его положение:

«Нам следует возблагодарить Небеса за Великую Потерю. Развитие человечества привело нас к стадии варварства в результате перенаселенности. В борьбе за выживание исчезли должные взаимоотношения между индивидуумом и обществом, а также между институтами и нациями. Война грозила поглотить мир и разрушить его. В числе этих бедствий было загрязнение окружающей среды, порождавшее болезни. Небеса избавили нас от войны с помощью болезни, что стало благословением не для одного поколения, а для сотен. Вместо перенаселенности появилось пространство. Вместо конкуренции – сотрудничество. Вместо загрязнения – чистая планета. Вместо бедности – богатство. Так Небеса подарили миру болезнь. Страшный разлив был осушен до того, как он смыл те самые реки, которые его породили».

Могилу Нанкси обнаружили и вскрыли вскоре после этого анализа Ли, а с ней было захоронено завещание:

«Только болезнь может предотвратить войну – жребий страшнее мора, ибо грядущая война убьет всех нас. Я решила спасти человечество более мягким способом. Я оплакиваю потери и радуюсь тому, что некоторые выживут».

Могла ли это быть я? Я спасла мир?