Так и не произнеся ни слова, владыка Аламута развернулся и вышел прочь. Что ж, в который уже раз, получил он подтверждение достоверности предсказаний всевидящего слепца. Да, многое из того, о чём поведал Ахарджуб, не поддавалось разумному объяснению, но от того-то оно и становилось вернейшим доказательством правдивости сказанного. Откуда безграмотному, не ведающему Корана зороастрийцу знать летоисчисление от Хиджры? Он не мулла и не улем. Кое-что слышать о монголах он, конечно, мог. Наверняка до Эсфагана уже докатились слухи о явившихся из диких степей кочевниках, которые захватили недавно не столь далёкий Хорасан, истребив едва ли не половину населения. Возможно, молва донесла до тамошних мест имя верховного вождя моголов Чингис-хана – воистину, держа уши открытыми, услышать можно многое. Но Хулагу! Как мог проведать о нём слепой старик, обречённый доживать свои дни в вечной темноте, сидя в четырёх стенах? Мыслимое ли дело, без помощи магической силы назвать имя безвестного покуда внука предводителя монгольского войска?

К тому же, своим пророчеством магуш только подтвердил худшие опасения шейха. Исмаилиты, имевшие глаза и уши повсюду, где обитало хоть сколько-нибудь их тайных или явных сторонников, были осведомленны о монголах куда лучше остальных, но мало кто хоть что-то знал о Хулагу – сыне Тули-хана, внуке Чингиса. Он, ведь, пока – всего лишь, ребёнок. Сам Ала ад-Дин Мухаммад наслышан был и о Чингис-хане, объединившем в единый кулак разрозненные племена воинственных степняков, и о его сыновьях, и о внуках, ибо, не первый уже год с тревогой поглядывал на восток. Давно уже предвидел он, зреющую подобно гнойнику и готовую вот-вот выплеснуться из безводных монгольских степей в сторону запада угрозу. Несомненно магуш рёк истину, скрытую от глаз всех прочих – едва ли кому-то по силам измыслить сказку, столь схожую с правдой. А ещё он говорил, что мне не суждено узреть страшный конец, вспомнил шейх. Значит, до указанного срока я не доживу… Что поделаешь – нити людских судеб в руках Всевышнего… Да и не обо мне речь, а об участи государства. Решительно отбросив последние сомнения в правдивости пророчества, он устремил взгляд в непроглядную ночь, опустившуюся на окрестные вершины, и воздел руки к небесам:

– Всё, что свершается, вершится по воле Аллаха… – смиренно промолвил шейх, а потом, опустив голову, пробормотал. – Но где сказано, что он воспрещает кому-либо пытаться влиять на течение событий земных?

Итак, известно, когда и как прекратит своё существование единственная угодная Аллаху держава. Это произойдёт не сегодня и не завтра, однако страшный конец предрешён. Неисчислимые орды кочевников волной накатятся с востока. Они пронесутся, словно смерч, сметая всё на своём пути, подчиняя народ за народом, либо уничтожая, тех, кто не пожелает покориться. Исмаилитам общей участи не избежать – наступят и для них чёрные дни. Аламут одним из первых падёт под железным натиском язычников. Потом захвачены и разрушены будут остальные крепости. Монголы подобны сорвавшейся с гор лавине. Кому по силам остановить их? Есть ли путь к спасению? – мысленно вопрошал шейх, однако горные вершины молчали, не давая ответа. Тогда он вновь обратил взор к усыпанному светящимися точками бездонному чёрному небу. Поначалу казалось, что оно лишь безучастно смотрит мириадами глаз на расстилающиеся внизу складки горных хребтов, но шейх умел ждать. И в какой-то миг – а, может, ему это только почудилось – одна из ярчайших звёзд небосклона вдруг замерцала, как бы посылая тайный знак. Лицо седьмого шейха аль-Джебала озарилось догадкой.

– Видящий да увидит, мудрый да уразумеет… – прошептал он, и, обращаясь к далёкому светилу, громко промолвил. – Я внял тебе, Калб-аль-Акраб!

Теперь он знал, что делать. Хулагу ещё нескоро станет ханом. Сейчас он, вероятно, только учится сидеть на коне – говорят, кочевники приучают своих детей к верховой еде с малолетства. Времени впереди достаточно. Три десятилетия – срок, пусть не слишком большой, но и не малый, а, стало быть, нужно попытаться изменить то, изменению подвержено. Чингис-хан, не знающий иной жизни, кроме скудного кочевого существования не чета нынешним изнеженным азиатским властителям, презревшим ратный труд ради покоя и неги. Он – воин, завоеватель, обуреваемый жаждой власти и наживы. Но, если не дети, то внуки его вольно или невольно станут иными. Такое случалось уже не единожды. Рано познав вкус изобилия, они уподобятся тем, избалованным благополучием правителям, которых сокрушил в битвах их славный дед. Звон золотых монет со временем сделается милее их слуху, нежели звон сабель. А, значит, мне понадобится золото, очень много золота. Губы шейха скривились в горькой усмешке: слыханное ли дело, чтобы владыка Аламута, сам исправно взимавший со всех иных плату за страх, вознамерился откупиться от грядущей беды? Воистину, времена меняются…

Жизнь порой становится похожей на кино

Скверной погодой обитателей российского среднеполосья удивить сложно, поскольку она у нас – явление самое что ни на есть заурядное. А вот деньки, когда сухо, светло, тепло, и, в то же время не слишком жарко, наперечёт. Если за год в общей сложности месяца два наберётся – уже достижение. Сегодня был как раз один из таких чудесных дней. Самое начало сентября, плюс восемнадцать, на небе ни облачка – благодать… Чего, спрашивается, ещё человеку от жизни нужно? Вероятно, так – ну или примерно так – умиротворённо рассуждал, невзрачного вида плотный лысоватый мужик, возвращавшийся со своей фазенды на потрёпанной серенькой «девятке».

Казалось бы, всё располагало к безмятежности и душевному покою. Даже Минка в сторону Москвы была на удивление свободна, несмотря на понедельник. В кои-то веки никто никого не обгонял по обочине, не притирался к соседям, норовя протиснуться в узкий промежуток между машинами, чтобы продвинуться на несколько метров вперёд и уже там продолжить ползти с черепашьей скоростью. Этим утром места на шоссе хватало всем. Ехали себе под девяносто и ехали… Неожиданно сзади раздался противный вой сирены, и жиденький поток автомобилей, направлявшихся в столицу, мигая всем, чем только можно, лихо обошёл по встречке гаишный Мерседес. Не иначе как, что стряслось, резонно предположил водитель «девятки», проводив взглядом вспыхивающую красно-синими огнями, машину ДПС. Впрочем, он тут же позабыл о стремительно промелькнувшем нарушителе спокойствия, но, как вскоре выяснилось, несколько преждевременно…

Что бы там не говорили, а с народной мудростью не поспоришь – утро добрым не бывает, а если и бывает, то недолго. Видно, кто-то свыше решил, что для одного дня хорошего было уже предостаточно, и всего через пару километров безмятежной езды, наметилось досадное уплотнение движения, плавно перешедшее в глухую стоячую «пробку». Вообще-то, трудности с проездом именно в этом месте – дело обычное, потому как здесь уже несколько недель велись дорожные работы, о чём красноречиво свидетельствовали предупреждающие знаки. Но, похоже, сегодня, случилось нечто посерьёзнее, чем традиционная сумятица, неизменно возникающая там, где усилиями дорожников три ряда, предназначенных для движения в одном направлении, превращаются в полтора.

Уже издали была видна довольно длинная очередь, образовавшаяся из намертво вставших автомобилей. А перед плотно забитым машинами бутылочным горлышком, на разделительной полосе раскорячился дэпээсный бело-голубой «мерин» с включёнными проблесковыми маячками. Не доехав до него метров двухсот, серая «девятка» вынужденно остановилась, почти уперевшись в задний бампер видавшего виды Опеля. Многие водители повылезали из своих авто и, вытягивая шеи, силились разглядеть, по какому поводу возник затор.

Вот, ведь, незадача – действительно, какие-то проблемы, окончательно уверился в правильности своего недавнего предположения, рассудительный хозяин «девятки», тоже выбираясь из машины на свежий воздух. Он пошарил по карманам, достал пачку сигарет, закурил и двинулся в сторону помаргивающего сине-красной «люстрой» милицейского автомобиля, туда, где уже образовалась небольшая толпа. Подойдя вплотную к месту действия, мужчина уткнулся в широченную спину рослого парня, с неподдельным интересом наблюдавшего за происходящим впереди, и ненавязчиво поинтересовался:

– Ну что там?

– А-а-а… – неопределённо ответил тот, даже не обернувшись, а потом выдал скороговоркой. – Какой-то недоумок заделался в регулировщики и перекрыл движение. Гаишники вон разбираются. Умора!

Вазовладелец кое-как обогнул здоровяка справа и пристроился рядышком. Зрелище и впрямь было презабавное. Под смех сгрудившихся зевак, из числа особо любопытных, двое дэпээсников, бросив служебную машину на произвол судьбы, гонялись за каким-то человеком. Первое что бросалось в глаза – жёлтая бейсболка с логотипом «Лос-Анджелес Лейкерс», которая красовалась у того на голове. Второе – гавайка расцветки типа «кошмарный сон пьяного маляра». Пёстрая рубаха, надетая навыпуск, вызывающе торчала из-под короткой чёрной кожаной куртки, распахнутой настежь. Совершенно непонятно, как этому клоуну удалось остановить поток машин, направлявшихся в Москву, но у дорожного хулигана, действительно, имелся полосатый милицейский жезл, с помощью которого он, по-видимому, и парализовал движение, а теперь активно отмахивался им же от наседавшего толстого гаишника в капитанских погонах.

Потешная парочка втиснулась в узкий проход между двумя легковушками. Второй страж дорожного порядка, молодой старлей, из-за недостатка свободного пространства не имел возможности полноценно поучаствовать в процессе. Единственное, что ему оставалось – пассивно взирать на происходящее со стороны. Зрители добродушно похохатывали, наблюдая за развитием событий, и вероятно никто бы попросту не обратил внимания на громкий хлопок, но толстый капитан вдруг схватился за грудь, припал на одно колено, а потом мешком повалился на бок. На канареечном жилете, надетом поверх формы, быстро расплылось бурое пятно.

В отличие от остальных, напарник раненого, а может уже и убитого, милиционера моментально смекнул, что к чему. Ещё до того, как кто-то из толпы заорал дурным голосом: «У этого придурка пистолет!», молодой дэпээсник проворно извлек из белой поясной кобуры свой ПМ, передёрнул затвор и прицелился в стрелявшего. Публика шарахнулась врассыпную, кто куда, лишь бы подальше от опасности. Человек в бейсболке сначала уставился безумными глазами на неподвижное тело капитана, а затем, всё так же бессмысленно таращась перед собой, направил непонятно откуда взявшееся у него оружие на молодого гаишника. Их разделяло метров семь-восемь, не больше… Несмотря на несомненную серьёзность ситуации, выглядело это довольно глупо. Сотрудник ДПС целится из «Макарова» в человека, подстрелившего его коллегу. Тот, в свою очередь, тоже навёл на офицера милиции пистолет, но при этом держит его в левой – не слишком удобной для большинства людей – руке, а правой упорно продолжает сжимать полосатый жезл… Короче, сюжет – мечта абсурдиста!

– Брось ствол, или буду стрелять! – неправдоподобно спокойным голосом твёрдо приказал старший лейтенант.

Хозяин «девятки» наблюдал эту сцену, находясь практически на линии огня, то есть прямо за спиной милиционера, но продолжал стоять столбом, даже когда все остальные зрители дружно присели, укрываясь за машинами, и друг за другом. Он отчётливо видел чёрный зрачок пистолетного дула направленного на молодого офицера, а, значит и на него самого. Где-то под ложечкой растёкся предательский холод, и ноги налились свинцовой тяжестью… Прям, Чикаго какой-то! А, ведь, этот полоумный не уймётся – непременно шмальнёт, сглотнув, подумал водитель «Лады» и с уважением посмотрел на гаишника. Ну и нервы у парня – аж, завидно… Тут грянул выстрел, и что-то просвистело рядом с головой оцепеневшего мужчины. Дэпээсник же, даже не шелохнувшись, хладнокровно спустил курок почти одновременно с этим то ли обкурившимся до чёртиков наркоманом, то ли и вправду сумасшедшим, но, в отличие от невменяемого стрелка, не промахнулся – пуля угодила тому прямёхонько в лоб, прикрытый жёлтой бейсболкой.

Такая вот, значит, финита, блин, комедия! – мысленно констатировал наш везунчик, сам едва не ставший случайной жертвой перестрелки.

– Ну, ты даёшь, дядя! – послышалось из-за спины. – Совсем смерти не боишься?

Обернувшись на голос, он увидел здоровяка, у которого совсем недавно интересовался, по какой такой причине возникла пробка на дороге. Присевший на корточки парень с уважением поглядывал на него снизу вверх.

– Привычка, – небрежно обронил в ответ обладатель ВАЗ-2109, сохраняя на лице полнейшую невозмутимость.

Не объяснять же, в самом деле, этому сопляку, что с возрастом реакция стала ни к чёрту и от страха коленки свело… Только теперь мужчина вспомнил о сигарете, всё ещё торчащей в углу рта. Он глубоко затянулся, выпустил струю дыма и, дождавшись, когда прекратится предательская дрожь в непослушных ногах, излишне твёрдой походкой направился к своей машине, раздражённо бурча:

– Вот житуха-то пошла весёлая – обхохочешься! Чёрт знает что творится! С утра пораньше пальба посреди шоссе, как будто, так и надо.

Никому бы и в голову не пришло, что этот неприметный человек – один из немногих ещё не ушедших на заслуженный отдых муровских «зубров», старший оперуполномоченный по особо важным делам подполковник милиции Анатолий Михайлович Ершов. Он уже давно разменял шестой десяток, и за глаза его, само собой, уважительно величали Михалычем. Но обращаться к себе, вот так по-свойски, он позволял отнюдь не всем, а только узкому кругу им же самим избранных товарищей, поскольку излишней фамильярности не поощрял.

Подавляющее большинство тех, с кем он когда-то начинал службу перекочевало в разряд пенсионеров. Некоторые выбились в большие начальники и продолжали рулить столичной милицией или переместились на руководящие должности в министерство. Немало было и таких, кто, в поисках лучшей доли, досрочно избавившись от погон, устроился в охранные структуры, частные сыскные агентства и прочие организации, где востребован был их опыт и прежние связи… Короче, как не крути, а на сегодняшний день Ершов оставался чуть ли не единственным стойким оловянным солдатиком, который исправно тянул оперскую лямку уже шестую пятилетку. Во всяком случае, никто из сослуживцев похвастаться столь солидным стажем работы непосредственно в розыске не мог.

– Старую собаку новым трюкам не научишь, – любил повторять Ершов, всякий раз, когда какой-нибудь очередной доброхот пытался растолковать ему прописные истины, вроде той, что времена изменились и на некоторые вещи смотреть надо проще. – Времена всегда одинаковые, – упрямо твердил своё ветеран сыска. – Я одно знаю, если в стране существуют законы, значит, извольте их соблюдать! Точка!

Понятное дело, от современных реалий он, мягко говоря, бурного восторга не испытывал и, будучи правоохранителем старой закваски, до сих пор жил представлениями и терминологией времен своей молодости. А потому, то ли в шутку, то ли по привычке, частенько сетовал на повсеместное безбожное «нарушение норм социалистической законности», творимое не кем-нибудь, а теми, кто эту самую законность обязан был защищать, не щадя живота своего. С неодобрением наблюдал подполковник, как многие коллеги по цеху, словно мухи, летящие на мёд, влипали в неприглядные истории с душком. Наивные, они полагали, что деньги не пахнут. Ещё как пахнут, просто-таки воняют! В очередной раз сталкиваясь с проявлениями непомерной ментовской алчности и продажности, Ершов, как заклинание, вечно талдычил одно и то же:

– В наше время, сыскарю на лапу взять было западло. Колбасники*, те другое дело – эти всегда хапали и хапать будут. Но чтоб розыск? Да ни в жисть!

А сейчас что? – задавал он риторический вопрос. – Почитай половина МУРа у воров на подогреве. Главное, толком работать ещё не научились, а уже вовсю вопросы решают. Любую мразь отмазать готовы, лишь бы бабло капало.

Придерживаясь столь принципиальных жизненных позиций, сам Анатолий Михайлович, как раньше, так и теперь, пользовался жизненными благами исключительно в рамках своей весьма скромной заработной платы. В итоге, за двадцать семь лет безупречной службы обзавёлся всего-то задрипанной дачкой где-то у чёрта на рогах, за сотню вёрст от столицы, да прикупил по случаю подержанную «девятину»… И как только

*Колбасники – так сотрудники МУРа нелестно называли в своё время сотрудников БХСС.

жена столько лет его терпела? Зато, в Управлении все, как «отче наш», знали: Ершов – опер честный. Поэтому разнообразные заинтересованные лица к нему со скользкими намёками, типа «нужно помочь» или «серьёзные люди просили», даже не совались. В свете сказанного, абсолютно логично выглядел тот факт, что судьба свела в одну группу двух этаких правильных: Ершова и Гришина… Тот, правда, помоложе был лет на двадцать с хвостиком, но в основном придерживался схожих чудаческих взглядов на то, что позволительно, а что – нет.

Оба они имели гипертрофированное романтическое представление о порядочности, о чувстве долга и об офицерской чести, как её понимали когда-то очень давно, вероятно, ещё при царе-батюшке. Конечно, сейчас в такое верится с трудом, однако, подобные динозавры встречаются и в наш рационально-прагматичный век. Нечасто, но встречаются.

Андрей Гришин старшего товарища искренне уважал, а, кроме того, проявлял по отношению к нему поистине ангельское терпение. Ведь, практически каждый божий день, ему приходилось выслушивать ворчание Михалыча на тему «Так жить нельзя!» или «Куда катится мир?». Но он стойко и безропотно переносил это испытание, отчасти потому, что и сам так думал, отчасти, чтобы избежать бессмысленной нескончаемой дискуссии, грозившей затянуться на часы. Так или иначе, но уже шестой год они неплохо уживались вместе, причём умудрялись проделывать это с пользой для дела. Раскрываемость у группы была на недосягаемой для коллег высоте, хотя, курируемый ими ЦАО, по количеству убийств, вообще, и так называемых резонансных, в частности, прочим округам нисколько не уступал.

Кстати, о группе… Усевшись за руль и со второй попытки запустив-таки, двигатель автомобиля, совершенно не к месту и не ко времени Ершов вспомнил о наболевшем. Уж три с лишним месяца прошло, как Колбин «дезертировал» в министерию, а кадровый некомплект до сих пор не ликвидирован. По укоренившейся традиции, каждый муровский отдел, скажем так, полуофициально делился на группы, состоящие из трёх сотрудников.