Во втором ярусе, в центре, сидел мужчина — широкий, как комод, в дорогом камзоле из тёмно-бордовой ткани, явно не купленном на Дне. Пальцы унизаны перстнями — не для красоты, а чтобы было видно. На поясе кошель размером с небольшой кулак. Рядом с ним стоял молодой парень — худой, со свежим синяком под глазом, держался так, словно хотел занять как можно меньше места. Мужчина говорил ему что-то негромко, не глядя — парень кивал часто, как кивают не от согласия, а от страха.
Галатаэль смотрел несколько секунд.
Ясно. Не долг — заработок. Паренька выставят в бою уже сегодня: тощий, испуганный, драться явно не умеет — таких пускают в ямы не побеждать, а эффектно проигрывать, для тех, кто ставит против него по-крупному. Синяк под глазом — не с улицы, а для верности: чтобы выглядел уже битым ещё до боя. Камзол дорогой, а взгляд — как у человека, который давно привык считать чужую боль в монетах.
Жалеть было не о чём.
Галатаэль начал двигаться.
Не быстро. Именно так — не быстро. Быстрое движение замечают. Он шёл как человек, которому просто нужно пройти мимо, и пространство расступалось перед ним само — он не обходил людей, он между ними просачивался, не задевая, не притрагиваясь ни к кому лишний раз. Шаги беззвучные. Плащ не цеплялся за углы.
В тот момент, когда толпа у перил чуть качнулась — где-то сзади с грохотом опрокинулся поднос с кружками, кто-то выругался, взгляды на секунду метнулись туда — Галатаэль прошёл в полуметре от мужчины в камзоле.
Кошель перекочевал за долю секунды. Два пальца, одно движение, никакого звука.
Галатаэль уже стоял на три человека дальше, когда мужчина снова повернулся к парню.
Ямса он нашёл у нижнего яруса. Тот стоял, опершись о перила, смотрел на яму с видом человека, пересчитывающего в уме чужие деньги.
— Ямс.
Гоблин повернулся.
— О. Новый друг. — Улыбка мелкими зубами. — Надумал?
— Сто золотых, — сказал Галатаэль. — На победу обоих. Сразу в двух турнирах.
Ямс моргнул. Потом посмотрел на него чуть внимательнее — не с подозрением, а с интересом, каким смотрят на человека, который только что сказал что-то очень глупое или очень смешное.
— Обоих? Твой старик и твой громила — оба победят?
— Да.
Гоблин помолчал секунду. Потом достал из-за пазухи потрёпанную книжицу, раскрыл.
— Двадцать к одному, — сказал он. — Новички, никто их не видел, оба сразу — это почти невозможно. Двадцать к одному, и я, честно говоря, добрый сегодня.
Галатаэль достал кошель. Отсчитал сто монет. Положил на перила между ними.
Ямс смотрел на золото. Потом убрал в карман — быстро, привычно, как убирают то, что уже считают своим.
— Имя?
— Галатаэль.
Гоблин что-то черкнул в книжице. Закрыл. Снова улыбнулся — на этот раз шире.
— Приятно иметь дело, Галатаэль.
Сайлас смотрел на яму.
Металл везде. Медные стены, медные перила, медные скобы на ступенях. Заклёпки, трубы, решётки. Место, где всё сделано из металла, — это место, где у нужного человека есть соблазн этим воспользоваться.
Кулачный бой. Костяной упор.
Он подумал ещё секунду. Потом сел на нижнюю ступеньку, Искру поставил на верхнюю.
Нажал ей за ухо — не оба, одно. Она не сложилась. Вместо этого спина между лопатками чуть приподнялась, разошлась по шву — и открылась небольшим ящиком. Внутри, в пазах, лежали инструменты: тонкие, подобранные по размеру. Рядом — компоненты, завёрнутые в кожу, каждый на своём месте.
Искра сидела смирно. Только голова медленно повернулась — посмотреть, что он берёт.
Сайлас работал быстро.
Два браслета из тонкой металлической полосы — загнул, закрепил, выровнял. Незатейливые, грубоватые, но держат форму. Потом взял резец — тонкий, почти игольный — и наклонился над первым.
На внутренней стороне, там, где металл касается кожи, он прочертил руну. Медленно, без спешки — здесь спешки быть не должно. Символ плюса, но не арифметического: четыре черты, центральная точка, два замыкающих штриха. Не декоративно. Функционально.
На втором браслете — другой символ. Та же структура, обратный порядок штрихов. Знак минуса.
Он отложил резец. Взял оба браслета в механическую руку.
Рунные насечки на его пальцах чуть потеплели — он это чувствовал не как тепло, а как изменение давления. Тихо. Браслеты в ладони тоже отозвались — слабо, тускло, почти незаметно. Руны на их внутренней стороне засветились. Не ярко — как угли под пеплом.
Он убрал руку.
Браслеты молниеносно прыгнули друг к другу — звонкий металлический удар, и они намертво сошлись в ладони.
— Готово, — сказал Сайлас.
Разъединил их. Убрал в карман — по отдельности, подальше друг от друга.
Закрыл Искре спину. Та моргнула. Он снял её со ступеньки и сложил убрав на пояс — здесь слишком людно, не нужно лишних взглядов.
Встал. Огляделся.
Марвин и Грог нашлись у входа в коридор бойцов — уже переодетые, с номерками на запястьях, привязанными грубой бечёвкой.
Сайлас подошёл, будто просто поздороваться. Разжал кулак — на ладони лежали два серебрянных браслета.
— Наденьте. Что бы ни случилось — не снимайте, пока не выйдете из ямы.
Грог повертел свой в пальцах, не понимая. Марвин просто надел — молча, как надевают то, чему доверяют не задавая вопросов.
— А делает он что? — спросил Грог.
— Увидишь, — сказал Сайлас. И больше ничего не объяснил.
Зал продолжал наполняться.
Где-то наверху коротко и сипло взревел рог.
Толпа откликнулась разом — свист, топот по деревянным настилам, выкрики с разных ярусов, будто ждали только этого сигнала.
Диктор что-то прокричал сверху — быстро, невнятно, явно не в первый раз за вечер. Разобрать можно было только последнее слово: «Начали!»
Бои шли один за другим — по всей яме сразу, на разных пятачках, лесенкой, как и обещал гоблин: взял верх — остаёшься, нет — уходишь в толпу мимо задних рядов, не оглядываясь.
Грог отвоевал свой первый круг быстро — соперник лёг раньше, чем толпа успела как следует разглядеть, кто перед ней. Марвин, за соседним столом, сделал то же самое — тише, руками, без единого слова.
К вечеру от обоих турниров остались единицы.
У края ямы стоял длинный стол, заваленный тем, что оружием называть было нельзя. Тупые тесаки со сколотыми лезвиями. Треснувшие дубинки, перемотанные проволокой. Ничего целого.
Тролль подошёл первым — взял не со стола, а из ниши позади, отдельно: массивную шипастую булаву, без единой щербины. Никто ему слова не сказал.
Грог порылся в куче на столе. Нашёл два кастета — оба гнутые, костяшки сбиты, металл в трещинах. Один держался на честном слове, второй развалился прямо в руках. Отбросил тот, что разваливался. Второй натянул на правую руку — ту, где сидел браслет.
Грог вышел в яму с одной стороны. С другой уже ждал тролль.
Тролль поднял свободную руку. Медленно. Указал куда-то за Грога — на трибуну.
Грог обернулся.
На медной стене второго яруса было пятно. Большое, почти чёрное, с потёками вниз. Старое — но не настолько, чтобы его успели отмыть.
— Сейчас, — сказал тролль на ломаном общем, с трудом складывая слова, — я тебя буду вбивать.
Грог смотрел на пятно. Потом на тролля. Сглотнул — один раз, коротко.
И рванул вперёд.
Сайлас на верхнем ярусе положил ладонь на коробочку у пояса. Тихо. Не привлекая внимания.
Ждал.
Грог летел к троллю — тот даже не сдвинулся с места, просто занёс булаву. Три метра. Два. Полметра.
Рука с кастетом сама ушла вниз — к ноге, к поножи.
Грог почувствовал это в долю секунды раньше, чем понял: что-то тянет. Не он выбирал направление — его вело. Резко, уверенно, как будто кто-то взял за запястье и дёрнул именно туда. Он не стал сопротивляться.
Сайлас нажал.
Удар получился таким, каким не должен быть удар кулаком.
Резкий, хлёсткий, с визгом металла о металл — и стальная поножь разлетелась. Не согнулась, не слетела — именно разлетелась, как щепки при рубке сырого дерева, в разные стороны, с грохотом об медные стены ямы.
Толпа издала звук.
Не крик — именно звук. Один общий выдох, который бывает только тогда, когда никто не ожидал увидеть то, что увидел.
Тролль опустился на одно колено.
Медленно, как падает что-то очень тяжёлое. Посмотрел на ногу — там, где была броня, осталась только кожа с вмятиной. Потом посмотрел на Грога. В глазах было что-то новое — не боль, нет. Удивление.
Он замахнулся.
Булава пошла широко, с разворота — Грог уже не был там. Три шага в сторону, ещё два — к стене. Нога оттолкнулась от медного листа, тело развернулось в воздухе. Траектория была одна — вверх и вперёд, к голове, к правому уху, туда, где шлем сидел плотно.
Сайлас нажал снова. Сильнее.
Браслет рванул руку к металлу так, что Грог почувствовал это плечом.
Удар пришёлся точно.
Шлем не слетел. Он вошёл — глубже, чем должен, — вдавленный в основание черепа с коротким тяжёлым звуком, после которого тролль перестал двигаться ещё в воздухе.
Он упал.
Яма вздрогнула.
Пыль поднялась с утоптанного дна и долго не оседала.
Грог стоял рядом. Дышал. Посмотрел на кастет — тот держался. На удивление.
Потом посмотрел наверх.
Нашёл Сайласа в толпе.
Сайлас убрал руку с коробочки.
Грог не ждал, пока осядет пыль.
Толпа ещё только начинала кричать — где-то наверху кто-то вскочил, кто-то опрокинул кружку, вой и свист катился по ярусам волной — а он уже шёл к коридору. Спокойно, не спеша. Дымка от поднятой пыли стелилась низко, скрывала дно ямы, скрывала его.
Он снял браслет с правой руки. Покрутил в пальцах секунду.
И бросил в темноту коридора, не оборачиваясь.
Больше мне это не пригодится, — подумал он.
Шум за спиной не утихал.
Пыль осела.
Тролля убирали долго — не потому что было тяжело, а потому что никто особо не торопился. Несколько человек тащили его волоком, пока ещё двое переставляли стол.
Новый стол был другим. Массивнее, ниже. Столешницу облицевали железным листом — ровным, без щелей. Сайлас улыбнулся.
Диктор что-то объявил сверху.
Толпа отозвалась.
Марвин вышел первым.
Из противоположного коридора — второй. Орк, но не такой, каким орк должен быть. Крупный, да — но двигался иначе, слишком мягко для своей комплекции. По рукам от запястий до плеч шли трубки — тонкие, плотно прижатые к коже, закреплённые металлическими кольцами. Внутри трубок — жёлтая жидкость, густая, чуть маслянистая. За спиной — небольшой баллон, из которого трубки и тянулись.
Марвин посмотрел на толпу.
Толпа знала. Это было видно по тому, как люди смотрели на трубки — не с удивлением, а с ожиданием. Прозвище «Красный Пресс» не требовало объяснений. Здесь не принято было говорить, если кто-то жульничает — особенно в финале, особенно когда финалист давно привык выходить победителем.
Они сели.
Взялись за руки.
Удар по железному листу — начали.
Пресс играл.
Это было видно сразу — он не давил, он держал. Позволял Марвину делать попытки, чуть отступал, снова держал. Смотрел на него с выражением человека, которому интересно, сколько это продлится. Толпа смеялась — не зло, скорее как смеются над хорошей шуткой.
Марвин сделал три попытки. Четвёртую.
Тогда Пресс сжал пальцы.
Рука Марвина пошла вниз ровно, почти бесшумно — как идёт что-то тяжёлое, которое больше не держат. Удар о железный лист.
— Один-ноль, — объявил диктор. — Три боя. Кто возьмёт два — победил.
Дали минуту.
Марвин посмотрел на Сайласа.
Тот сделал короткий жест — подожди.
Марвин смотрел на него секунду. Потом отвёл взгляд.
Понял.
Рассчитывать нужно на себя.
Он опустил взгляд на свои руки. Сложил пальцы. Сделал один неполный жест, второй — будто начал что-то и не закончил. Потом закончил.
Трансформация пошла от плеч — вниз, по всей длине рук. Медленно, с тихим хрустом, который услышали только те, кто сидел близко. Плечи расширились, предплечья налились, пальцы удлинились. Кожа от плеча до кончиков пальцев потемнела, покрылась жёстким волосом. Когти — короткие, тупые, не боевые. Медвежьи лапы от плеча до кисти — всё остальное осталось человеческим.
Толпа завыла.
Не восторженно — неодобрительно, с присвистом. Несколько голосов что-то выкрикнули.
Пресс поднял руку — открытой ладонью к трибунам.
— Тихо, — сказал он. И улыбнулся — широко, с удовольствием. — Так интереснее.
Толпа не утихла, но немного сбавила.
Второй бой был другим.
Медвежья лапа держала иначе — глубже, с другим распределением веса. Пресс это почувствовал — перестал играть, начал работать. Они боролись почти две минуты. Стол скрипел. Лапа Марвина медленно, с усилием, положила руку орка на железо.
Удар о лист.
— Один-один.
Финальный бой начался без слов.
Сели. Взялись. Удар.
С первой секунды было ясно, что никто не собирается ждать. Пресс давил сразу — без разведки, без игры. Марвин держал. Стол скрипел сильнее. Лапа против руки орка — два давления, два упрямства, и ни то, ни другое не отступало.
Минута.
Марвин начал брать.
Медленно, на волоске — но брать. Рука Пресса пошла чуть назад, потом ещё чуть. Угол изменился. Ещё немного — и всё.
Пресс сжал что-то левой рукой.
Негромкий щелчок. По трубкам побежала жидкость — быстрее, с пузырьками. Баллон за спиной тихо зашипел. Рука орка вдруг стала другой — тяжелее, тверже. Будто не человек — механизм.
Марвин почувствовал это раньше, чем увидел. Посмотрел на Сайласа.
Не сейчас, — качнул тот головой.
Марвин держал. Лапа медленно шла вниз — сантиметр, ещё сантиметр. Пресс смотрел на него в упор, спокойно, уверенно. Ещё немного. Ещё.
Лапа была почти у листа.
Сайлас поднёс руку к коробочке. Нажал.
Резко.
Изнутри запястья — импульс. Резкий, против всего, что давило вниз. Лапа рванула обратно. Силы столкнулись в одной точке — давление Пресса, жидкость в трубках под давлением, и этот внезапный удар навстречу.
Трубка на запястье орка лопнула с коротким хлопком. Жёлтая жидкость брызнула на железный лист.
Рука Пресса сразу стала другой. Легкой. Пустой.
Марвин это почувствовал — и надавил.
Медвежья лапа пошла вперёд ровно, неостановимо. Пресс тянул из последнего — закрытые глаза, тихое рычание сквозь зубы. Не хватило.
Рука ударилась об лист.
Удар диктора.
— Два-один. Победитель — Марвин.
Тишина была недолгой.
Потом толпа взорвалась.
Толпа ещё не утихла, когда Марвин поднялся из-за стола.
Не спеша. Потёр правую лапу о левую — медленно, как трут руки от холода. Посмотрел на Пресса. Тот сидел, глядя на лопнувшую трубку, на жёлтое пятно на железе. Ничего не сказал.
Марвин тоже ничего не сказал.
Они нашлись у нижнего яруса — все четверо. Грог с рассечением над бровью и совершенно невозмутимым видом. Галатаэль сложил руки, оглядел Марвина с ног до головы — задержался на лапах.
— Ты так и будешь ходить?
Марвин посмотрел на руки. Трансформация ушла сама — тихо, пока он спускался. Обычные пальцы, обычные ладони. Он сжал их и разжал.
— Нет.
Сайлас уже смотрел в сторону — туда, где у перил нижнего яруса стоял Ямс. Гоблин не смотрел на них. Смотрел на яму. Но по тому, как он держал руки — сложенными, спокойно — было ясно, что ждёт.
— Идём, — сказал Сайлас.
Они подошли.
Ямс выслушал их, не перебивая.
Потом помолчал. Посмотрел на яму — на железный стол, на мокрое пятно от жёлтой жидкости, которое уже кто-то вытирал тряпкой. Потом снова на Сайласа.
— Красивые бои, — сказал он негромко. — Очень красивые. Особенно финалы. — Пауза. — Я в этом деле давно. Кое-что замечаю.
Сайлас смотрел на него молча.
— Колючка тоже давно, — продолжил Ямс. — И тоже замечает. Если она узнает как именно вы победили — аудиенции не будет. Будет кое-что другое. — Он развёл руками с видом человека, которому искренне жаль. — Я мог бы ей рассказать. Или мог бы не рассказывать. Сам проводить вас к ней, лично, как добрый знакомый который рекомендует хороших бойцов.
— Сколько? — спросил Сайлас.
— Тысяча. Из выигрыша. — Ямс улыбнулся мелкими зубами. — И вам хорошо, и мне. Всем хорошо. А Колючка так ничего и не узнает.
Они отошли в сторону.
Грог молчал — для него это был простой вопрос. Галатаэль смотрел в потолок. Марвин смотрел на свои руки — медленно, почти незаметно трансформировал их обратно. Хруст тихий, будто где-то далеко ломают ветку.
Сайлас кивнул.
Подошли к Ямсу.
— Согласны.
Гоблин потёр ладони.
— Ямс всегда в выигрыше, — сказал он. — Ямс просто иногда позволяет другим думать, что они выиграли первыми.
И пошёл к лестнице.
Верхние этажи были другими.
Тише. Коридор — узкий, но без запаха пота и горелого масла. Стены всё те же медные, но начищенные. Эфирные лампы здесь висели в небольших фигурных кронштейнах, не на скобах.
У двери в конце стояли двое. Не Багбиры — люди, но с таким выражением лиц, что разница была несущественной.
Обыскали молча, без лишних слов. У Галатаэля забрали три ножа, четвёртый, судя по всему, не нашли. У Грога — что-то тяжёлое с пояса. Марвина осмотрели, нашли посох — подержали, переглянулись, вернули. Палка и палка. Сайласа оглядели, задержались на механической руке — один из стражников что-то спросил взглядом у второго. Тот пожал плечами. Оставили.
Один из них постучал. Открыл дверь.
Кабинет был не тем, чего можно было ожидать.
Большой — неожиданно большой для этого здания. Стены обиты тёмно-бордовым бархатом, местами с медными накладками в виде тонких побегов — не грубыми, литыми, а изящными. Пол застелен коврами, тяжёлыми, с геометрическим узором. Два высоких кресла у низкого стола, диван вдоль стены — всё тёмное дерево и мягкая обивка. На стенах — не гвозди с оружием, а рамы: внутри одной — старая карта без подписей, в другой — засушенное нечто с крыльями, явно не птица. На отдельной полке за стеклом стояли предметы: маленький кристалл, пульсирующий тёмно-синим, флакон с чем-то, что не хотело оседать на дно, небольшая рука из чёрного камня со сжатыми пальцами — явно не декоративная. В углу — эфирный светильник в виде стеклянного шара, внутри которого медленно двигалось что-то похожее на туман. Свет от него был мягким, почти тёплым.
За столом сидела женщина.
Тифлинг. Кожа фиолетовая — глубокая, ровная, без оттенков. Волосы тёмные, собраны небрежно, несколько прядей спадали на плечо. Платье тёмно-зелёное, закрытое, с медными пуговицами. Из-за спины медленно двигался хвост — тонкий, с острой пикой на конце, как у чертёнка с дешёвой гравюры. Только дешёвого здесь не было ничего.
Она смотрела на вошедших.
Потом её взгляд остановился на Галатаэле.
Задержался.
Галатаэль встретил этот взгляд — и не отвёл.
— Присаживайтесь, — сказала Колючка. Голос низкий, ровный, с лёгкой хрипотцой. — Редко вижу четырёх человек сразу, которые умеют ходить тихо.
Она посмотрела на Галатаэля ещё раз. Мимолётно — но он заметил.
— Итак. Зачем пожаловали?
Сайлас сделал шаг вперёд.
— Барлог дал нам камни. Сказал, ты можешь за них заплатить.
Колючка рассмеялась. Не громко — коротко, искренне, как смеются над чем-то действительно нелепым.
— Глупый орк. — Она покачала головой. — Платить будете вы, не я. Камни необработанные, нестабильные — с такими не каждый торговец возьмётся. Я могу продать вам информацию о том, кто возьмётся. Дело опасное. Цена соответствующая.
— Сколько? — спросил Сайлас.
Колючка открыла рот.
— Ты знаешь эльфийский род Старфилд?
Марвин. Он не повысил голос — но в нём было что-то, чего раньше не было. Настойчивость. Как будто этот вопрос он держал долго и решил наконец выпустить.
— Меня интересует Сильвер.
В кабинете стало тише.
Колючка смотрела на него несколько секунд. Потом медленно перевела взгляд обратно на Галатаэля. Оглядела его — спокойно, сверху вниз, снова вверх. Остановилась на лице.
— Тысяча золотых, — сказала она. — И вот этот мальчик. На пару часов.
У Галатаэля в глазах что-то загорелось.
Сайлас посмотрел на него. Потом на Марвина. Потом на Колючку.
И кивнул.
Колючка помолчала секунду. Потом посмотрела на Марвина — внимательно, как смотрят на человека, который только что задал вопрос не по делу, но задал его правильно.
— Старфилд, — сказала она ровно. — Знаю такой род. — Пауза. — Сильдар сейчас не в городе. Есть порт, называется Мокрый узел. При нём небольшой городок — Большой палец. Несколько дней от него — пещера. Он использует её как полевой штаб. Проводит там опыты.
Марвин не двигался.
— Надолго он там?
— Этого я не знаю.
Он кивнул. Медленно, один раз. Убрал взгляд в сторону — не на стены, не на артефакты. Просто в сторону. Туда, где ничего не было.
— Мне нужно туда, — сказал он тихо. Не группе. Себе.
Никто не ответил.
Колючка встала из-за стола.
Подошла к Галатаэлю — не торопясь, с той же уверенностью, с какой двигаются в собственном пространстве. Взяла его за руку. Слегка.
И повела к двери в глубине кабинета.
У порога обернулась к остальным.
— В соседнем здании есть комнаты. Оно моё — переночуете там. — Взгляд скользнул по Сайласу, по Грогу, по Марвину. Остановился на мгновение на Галатаэле — и чуть потеплел. — Вы хорошо заплатили. Я сегодня добрая.
Прищурилась. Полушёпотом — почти для себя:
— Не со всеми.
Дверь закрылась.
Грог смотрел на дверь несколько секунд.
— Про скупщика она так и не сказала.
— Утром, — ответил Сайлас.
Грог подумал. Кивнул. Это его устроило.
О проекте
О подписке
Другие проекты