ПРОЛОГ

Дно никогда не спит.

Оно лишь дышит тяжелее по ночам — когда гасятся лавки, захлопываются ставни и последние честные люди запираются на все засовы. Тогда улицы принадлежат только туману, эфирным испарениям и тем, кому нечего терять.

Сайлас был из последних.

Он сидел на крыше старого склада, там, где кончались ровные булыжники купеческого квартала и начинался хаос трущоб. Внизу дымили трубы, мерцали синие огни эфирных фонарей — тех, что гильдия устанавливала не из заботы о жителях Дна, а чтобы видеть, что происходит в тёмных углах. Сайлас это знал. Он знал много чего, чего лучше бы не знал.

На колене у него лежал потрёпанный блокнот. Левая рука — не из плоти — сжимала его слишком крепко. Бронза и сталь, суставы из полированного камня, в каждом углублении — рунные насечки тоньше волоса. При определённом освещении они светились. Сейчас они молчали.

— Искра, — сказал он тихо.

Что-то зашевелилось у него за спиной. Маленькая фигурка — кошачий силуэт из потемневшего металла — переступила с лапы на лапу и потёрлась о его плечо. Из груди зверька доносилось мерное урчание: работал кристалл — крошечное сердце из эфира, вписанное в руну, которую Сайлас чертил ночи напролет, пока у него не начали неметь пальцы. Те, что ещё могли неметь.

— Всё нормально, — солгал он ей.

Искра посмотрела на него янтарными линзами и мотнула головой.

Где-то внизу упала бутылка. Пьяный смех. Короткий крик. Тишина. Дно жило своей жизнью, не спрашивая разрешения.

На секунду туман внизу застыл — не просто задержался, а именно застыл, как будто задержал дыхание. Сайлас всмотрелся. Ничего. Обычный туман, обычная ночь. Он потёр глаза механической ладонью и списал это на третью бессонную ночь подряд.

Сайлас открыл блокнот на странице, исписанной формулами. В центре листа — схема, которую он рисовал и перерисовывал уже больше двадцати раз. Идеальный стабилизатор. Источник энергии, который не взрывается. Лечение, которое не убивает.

Он мог бы рассказать, почему это важно. Мог бы объяснить про сестру, про отца, про руку — про обугленную плоть, которой больше нет. Но он не любил объяснять. Объяснения — это слова. А слова не лечат эфирную чахотку.

Он закрыл блокнот.

Убрал его в сумку, потрепал Искру за металлическое ухо и посмотрел вниз — туда, где светилось окно таверны «Последний свет». Там его не ждали. Он туда и ходил без дела — сесть где-нибудь с кружкой, смотреть на людей. Просто смотреть.

Сайлас встал.

Протез поймал свет фонаря, вспыхнул рунами на долю секунды — и погас.

Он прыгнул вниз.

Глава 1. Последний свет

«Последний свет» оправдывал своё название — не потому что здесь было светло, а потому что горел. Всегда. В любую погоду, в любое время суток. Когда Дно тонуло в кислотных туманах и эфирные фонари на улице гасли один за другим — над дверью таверны всё равно теплился белый огонёк. Не приглашение. Скорее — обещание. Мол, заходи. Хуже не будет.

Сайлас толкнул дверь.

Внутри было пусто — почти. Поздний час, или слишком ранний: граница стирается, когда не спишь достаточно долго. Эфирные светильники под потолком горели вполнакала, бросая тёплые зелено-жёлтые полосы на деревянные столы. Пахло горьким элем, воском и чем-то травяным.

На сцене в дальнем конце зала кто-то танцевал.

Сайлас остановился у порога.

Галатаэль — эльф с движениями, которые выглядели издевательски легко, как будто кости у него были сделаны из другого материала, — кружился в центре пустой сцены. Плащ летел за ним. Чёрные волосы качались у щёк — короткие, как и всё на нём: доспех из тёмной кожи, портупея, штаны без лишней детали. Ни одной вещи, которая бы мешала. Клан «Танцующий клинок» воспитывал убийц, способных слиться с тенью и нанести удар между ударами сердца. Галатаэль воспринял это слишком буквально и добавил к философии клинка нечто своё: он просто любил танцевать. Везде. Всегда.

Сайлас проследил за ним взглядом секунду и пошёл дальше.

У барной стойки, навалившись на локти, сидел Марвин. Друид был в своей обычной позе — задумчиво уставившись в кружку, как будто там можно было прочитать что-то важное. Напротив него Барлог — полуорк с кожей бледно-зелёной, что переходила в бледно-коричневый ближе к ладоням, и руками, которыми удобнее было бы ломать заборы, чем протирать стаканы, — методично полировал очередной бокал. Разговор у них шёл неспешный, из тех, что начинаются ни о чём и заканчиваются тоже.

Третий звук в помещении был другим.

— Ну давай же, — буркнул Грог. — Давай, я сказал.

Он стоял в углу перед аудиальной машиной — высокий ящик из тёмного дерева и бронзы, с рядом кристаллических слотов вдоль боковой панели. Машина умела извлекать звук из аудиальных кристаллов и воспроизводить его так, что казалось — музыканты где-то рядом. Замечательное устройство. Сейчас оно светилось, жужжало, подмигивало зелёным — и упорно не желало играть то, что Грог от него хотел.

Грог ударил по корпусу ладонью.

Машина мигнула и замолчала.

— Ты её сломаешь, — сказал Барлог, не оборачиваясь.

— Она сама виновата.

— У неё нет вины. Это машина.

— Значит, плохая машина.

Барлог вздохнул. Посмотрел в сторону входа — увидел Сайласа, который как раз снимал с плеча сумку, — и поднял тяжёлую руку. Указал на аудиальную машину в углу. Потом на Сайласа. Коротко, без слов.

Жест был красноречив: сначала туда, потом сюда.

Сайлас посмотрел на Грога. Посмотрел на машину. Обратно на Барлога.

— Нальешь?

— Первая — за починку.

Сайлас подошёл к машине. Грог посторонился — не слишком охотно, но посторонился. Он смотрел на Сайласа так, как смотрят люди, которые не понимают, как именно происходит что-то умное, но ценят результат.

— Чего ты хотел?

— Песню, — сказал Грог. — Ту, про море. Там в начале такой... — он сделал неопределённый жест рукой, — ...такой звук.

— Про море, — повторил Сайлас.

— Ну да.

Сайлас снял заднюю крышку — четыре бронзовых зажима, один немного перекошен, это он заметил ещё в прошлый раз. Внутри машины теснились кристаллические гнёзда, тонкие нити передаточных рун, маленький эфирный преобразователь в центре. Один из кристаллов сидел в гнезде под углом. Контакт терялся при вибрации — при каждом ударе Демьяна пропадал сигнал и машина сбрасывалась на первый трек.

Механическая рука зашла в корпус. Пальцы — которые чувствовали по-другому, не теплом, а давлением и сопротивлением — нашли гнездо, выровняли кристалл, зафиксировали.

Сайлас закрыл крышку.

— Готово.

Машина ожила. Поискала. Нашла. Из бронзовых решёток полился звук — действительно похожий на море, если море было сделано из эфира и струн.

Грог медленно кивнул — с видом человека, чья правота только что подтвердилась.

Сайлас подошёл к стойке и сел рядом с Марвином. Барлог уже тянулся к нужной бутылке — без вопросов, по памяти. Налил.

Некоторое время они молчали. Галатаэль на сцене поменял темп — теперь двигался медленнее, прислушиваясь к новой мелодии. Грог осел на скамейку у стены с видом глубокого удовлетворения. Марвин смотрел в кружку.

— Значит, так, — сказал Барлог.

Тон был другой. Не «спасибо», не «налить ещё?» — другой.

Он поставил локти на стойку и наклонился чуть вперёд. Негромко, но так, чтобы слышали все, кому надо.

— Я знаю вас уже давно. Всех, кто сейчас здесь. И я знаю, что вы держите слово, когда его даёте.

— Поэтому я хочу предложить вам работу. Не совсем честную.

Галатаэль остановился посреди движения. Медленно повернул голову со сцены.

Грог приоткрыл один глаз.

Марвин наконец оторвался от кружки.

Барлог положил на стойку небольшой кожаный мешочек. Завязанный. Тяжёлый — судя по звуку, с которым лёг на дерево.

— У меня есть десять эфирных камней. Необработанных. Мощность — неизвестна. Мне нужно, чтобы их отнесли в Межень.

Он произнёс это название так, как произносят вещи, о которых лучше не говорить вслух лишний раз.

— Там найдёте женщину. Тифлинга. Её зовут Колючка.

Герои переглянулись.

Марвин уже открыл рот — и не успел.

Дверь таверны слетела с петель.

Восемь дварфов вошли так, как входят люди, которым не нужно спрашивать разрешения. Широкие, низкие, в броне цвета белёного камня — с эмблемой Эфириума на нагрудниках. Три мушкета подняты. Остальные — с короткими тесаками наголо. Командир встал в центре дверного проёма и оглядел зал без спешки, как оглядывает человек, уже знающий ответ на вопрос.

— Приказ сто тринадцать, — произнёс он ровно. — Задержать всех, без исключения, находящихся в таверне «Последний свет». При попытке сопротивления — огонь на поражение.

Тишина.

Музыка из аудиальной машины всё ещё играла — про море, — и это было почти смешно.

Время как будто сгустилось. Сайлас почувствовал, как взгляды вокруг него медленно ищут друг друга: Марвин — на него, он — на Грога, Грог — на сцену. Четыре человека, каждый со своей мыслью, и каждая мысль — одна и та же.

Не сегодня.

Первым сорвался Галатаэль.

Он прыгнул со сцены ещё до того, как командир договорил последнее слово — вверх и вперёд, без разбега, без крика. В воздухе его рука нашла небольшой прибор на поясе и щёлкнула переключателем.

Звук появился раньше, чем он приземлился.

Это нельзя было назвать музыкой. Это нельзя было назвать шумом. Что-то среднее между скрипом раздираемого металла и воем, который слышишь не ушами, а где-то за глазами. Галатаэль называл это «Какофонией» — с той теплотой в голосе, с которой называют любимые вещи. Все, кто оказывался рядом, получали её как удар изнутри черепа.

Командир успел сделать полшага назад и поднял руку к голове.

Галатаэль уже стоял за его спиной.

Захват — чёткий, профессиональный, с предплечьем поперёк горла. Командир дёрнулся, попытался достать оружие — рука эльфа перехватила запястье и завела его за спину. Всё это заняло меньше времени, чем нужно, чтобы это описать.

— Тихо, — шепнул Галатаэль ему в ухо почти ласково. — Какофония не любит резких движений.

Грог к этому моменту уже встал. Скамейка опрокинулась за ним. Меч вышел из ножен с тем коротким певучим звуком, который бывает только у хорошо наточенной стали, — и он пошёл на стражников с видом человека, у которого не было никаких сомнений никогда в жизни.

— Марвин.

Барлог говорил тихо и быстро, почти не двигая губами, глазами показывая куда-то за стойку.

— Под печью. Люк. Ведёт в канализацию. Выход — на улицу «тёртый медяк».

Марвин запомнил.

Сайлас не слушал. Он уже снял с пояса маленькую отвёртку и работал с запястьем механической руки — там, где сходились три передаточных узла. Что-то нужно было переключить. Что-то нужно было успеть.

Один из стражников — тот, что стоял у правой стены с мушкетом, — видел всё это. Захват. Командира. Грога, летящего на строй. Рука нажала раньше, чем голова успела что-то решить. Он развернул мушкет к барной стойке.

Выстрел был коротким и очень громким.

Пуля вошла в грудь — чуть правее центра. Звук был такой, что Сайлас почувствовал его раньше, чем услышал. Полуорк сделал шаг назад, опрокинул бутылку, медленно осел спиной вдоль стойки — и сполз на пол, не выпуская из руки тряпку для стаканов.

Мешочек с камнями остался лежать на стойке.

Сайлас опустил отвёртку.

Посмотрел на Барлога.

Посмотрел на стражника, который уже перезаряжал мушкет.

Что-то в механической руке тихо щёлкнуло — не сломалось. Встало на место.

Сайлас посмотрел на Барлога.

На тряпку в его руке. На то, как она медленно темнеет.

Просто уйти уже не получится.