Посвящение

Всем врачам посвящается

Создатель и Господь! Великий врач! Ты был первым хирургом на Земле, когда навел сон на Адама и взял у него ребро, чтобы сотворить помощницу ему и это было великолепно ( Быт.2:21)!

Ты врачевал людей и избавлял их от смерти! Благослови же докторов и врачей, всех кто борется за спасение жизни людей !

Дай им мудрость от Тебя, силу и благоразумие! Сохрани их от ошибок, дай им внимательность и упование на помощь Твою!

Благослови их благородный труд! Господи, дай им почувствовать нужду в Твоем духовном врачевании их недугов.

" Ибо нездоровые имеют нужду во враче, но больные" Ты пришел призвать " не праведников, а грешников к покаянию"( Луки 5:31).

Помоги им молиться Тебе перед, тем, как начинать лечение своих пациентов! Помоги им понимать, что как бы не успешны были методы и средства врачевания, если бы, если Ты не благословишь, то все будет напрасно. ( Псалом 126:1)

Благослови их старания по Твоей святой воле!

Да прославят они Тебя, а также, те кому было дано исцеление - Отца и Сына и Духа Святого! Аминь!

Пролог

Их было трое.

Три врача. Три жизни. Три судьбы, которые могли бы стать братскими — так много общего вмещалось в них. Но время развело их по разным берегам, и лишь один получил мост, по которому идут миллионы. Второй получил памятник в столице и фразу, высеченную в граните. А третий...

А третий не получил ничего.

Кроме правды.

Я узнал о Семёне Ивановиче Шангине случайно. Листая старый краеведческий сборник, наткнулся на абзац — сухой, как барнаульская пыль, перечёркнутый сносками и датами. «Штаб-лекарь, старший врач Барнаульского горного госпиталя, основатель фельдшерской школы, один из первых в Сибири начал вводить санитарные нормы на заводах». Всё. Точка.

Ни портрета. Ни улицы. Ни фильма. Ни строчки в учебнике.

А ведь он работал сутками, когда холера и тиф выкашивали заводские бараки. Он заходил в самые заражённые районы, неся в руках не только лекарства, но и инструкции по гигиене — написанные от руки, потому что никто не дал бы денег на печать. Он спорил с начальством, которое ставило прибыль выше человеческой жизни. Он открыл первую в Сибири фельдшерскую школу. Он собрал ботанический сад, чтобы лечить людей травами, а не только йодом и ланцетом.

Он говорил: «Болезнь — не кара, а следствие условий жизни. Лечить надо не только тело, но и быт».

И он лечил.

Год за годом. Десятилетие за десятилетием. В пыли. В холере. В холоде.

А потом умер. И его забыли.

Почему?

Вопрос гнал меня дальше. Я открыл второе имя — Фёдор Петрович Гааз.

Тут же всплыла Москва, Кузнецкий мост, дом, который он продал, чтобы кормить арестантов. Всплыли кандалы — облегчённые, обшитые кожей, которые он примерял на себя, исхаживая по кабинету бесконечные вёрсты, пока не убеждался: человек в них не сойдёт с ума. Всплыла фраза — «Спешите делать добро» — высеченная на граните и вколоченная в сознание каждого, кто хоть раз открывал книгу о нём.

Гааза знают. Ему ставят памятники, называют улицы, пишут оперы. Его канонизируют — пусть пока только в католической церкви, но процесс идёт.

Почему Гааз — да, а Шангин — нет?

Я нашёл третьего.

Лука Крымский. Войно-Ясенецкий. Хирург и святитель.

Здесь уже не просто память — здесь культ. Мощи в соборе, иконы в домах, молитвы, которые читают тысячи людей, прося исцеления. О нём сняты фильмы, написаны жития. Его «Очерки гнойной хирургии» лежат на столах врачей и сейчас — переизданные, зачитанные до дыр.

Трижды арестован. Одиннадцать лет в ссылках. Сталинская премия, от которой он оставил себе только совесть. И — святость, признанная официально.

Три врача.

Один — всемирно известный святой.

Второй — московский праведник, почти легенда.

Третий — никто.

Я долго сидел над этими тремя биографиями, разложенными на столе как три хирургических инструмента — каждый для своего, но все — для жизни.

И понял, что меня мучает не просто вопрос исторической справедливости.

Меня мучит другое.

Мы привыкли, что памятники ставят героям. Что имена остаются в веках за подвиги. Что добро, совершённое публично, имеет больше шансов на бессмертие, чем добро, совершённое в глухой провинции, в будни, без свидетелей.

Но что, если это не так? Что, если настоящее добро — то, которое не ищет славы — обречено на забвение?

Что, если Семён Иванович Шангин именно потому и остался в тени, что был настоящим? Не играл на публику. Не писал мемуаров. Не заводил знакомств в столицах. Не превращал свою жизнь в спектакль.

Он просто работал.

Каждый день.

Там, где был нужен.

И умер так же тихо, как жил — без некрологов в «Московских ведомостях», без прощальной речи митрополита, без толпы в двадцать тысяч человек.

Осталась только пыль барнаульских дорог. Да несколько строк в краеведческом сборнике. Да вопрос, который теперь мучает меня.

Справедливо ли это?

Я не знаю.

Но мне кажется, что если бы Шангин услышал этот вопрос, он бы пожал плечами. Достал старый стетоскоп. Надел шинель.

И пошёл в барак, где кто-то кашлял кровавым кашлем.

Потому что ему было не до справедливости.

Ему было до жизни.

А нам?

Нам — до памяти.

И это, наверное, единственное, что отличает нас от него.

Но не в его пользу.

Глава 1. Семён Иванович Шангин — «тот, кого забыли»

Он появился на свет в 1755 году, когда Алтай ещё жил по законам горных заводов, а не губерний. Отец — приказный служитель, человек мелкий, но грамотный, каких в те времена называли «письменная кость». Семёну не светило ни богатство, ни знатность. Единственное наследство, которое он получил, — способность сидеть над бумагами по ночам и не жаловаться на судьбу.

В тринадцать лет его посадили за стол в Канцелярии горного начальства. Писарь. Переписывал бумаги, скреплял печатями, кланялся начальству. Казалось бы — тупик, заурядная судьба мелкого чиновника, которых тысячи рассыпаны по российской империи, как тараканы по тёплым избам.

Но через год — странный поворот. Апрель 1769-го. Семёна определяют в лекарские ученики при Барнаульском госпитале и аптеке.

Кто принял это решение? Почему пали на него? Неизвестно. Может быть, заметил кто-то из старших врачей — мальчик цепкий, глаза живые, к бумагам привычен, но и к людям тянется. А может быть, просто свели счёты: писарь он был никудышный — всё время отвлекался, заглядывал в аптечные склянки, читал вывески на латыни, сам ещё не зная ни слова.

Так или иначе — перелом случился.

И Семён Шангин вошёл в медицину не через парадный вход, как дворянские недоросли, отправленные в Петербург на казённый кошт. Он вошёл через чёрную лестницу: пыльную, узкую, пропахшую карболкой и потом.

Чему можно научиться в Барнауле 1760-х? Читать, писать, считать. Латынь — аптечное дело без латыни не стояло. Немного истории, немного математики — всё вперемешку, на скорую руку, «семинарическая школа» называлась это заведение, хотя до семинарии ему было далеко, как от Барнаула до Петербурга.

Но главное — анатомический театр.

Страшное место для постороннего. Для Семёна — храм.

При госпитале была своя «анатомия» — так называли комнату, где препарировали трупы. Там пахло формалином и смертью. Туда боялись заходить даже фельдшеры. А Шангин приходил туда затемно, при свечах, и учился. Сначала просто смотрел, как работает штаб-лекарь. Потом начал помогать — подавать инструменты, держать, фиксировать. Потом ему доверили резать самому.

Десять лет — с 1769 по 1780 — он учился. Не в университете. Не у профессоров. В госпитале. На ошибках. На трупах. На живых — потому что живые в барнаульском госпитале были редкостью. Сюда привозили умирать: горнорабочие с чахоткой, шахтёры с травмами, заводские мужики с гангреной. Лекарств не хватало. Врачей — тем более. Хирургия была грубой, наркоза не существовало, асписин ещё не изобрели, антибиотики — фантастика.

И в этом пекле, год за годом, из писаря и ученика, рос врач.

В 1780 году — звание подлекаря.

Первая ступень. Маленькая. Но — своя.

Его карьера складывалась странно. Он не искал лёгких путей — не потому что был святым, а потому что не умел иначе. Когда в 1782 году начальник заводов Борис Иванович Меллер назначил его «при здешней казенной аптеке» начальником — ответственным за лекарства, за их хранение и расход, — Шангин не обрадовался. Он вообще редко радовался. Он принимал назначение как приказ: надо — значит надо.

Шесть лет — аптека. Счета, рецепты, споры с поставщиками. Снова бумаги — как в детстве, когда он сидел писцом в Канцелярии. Но теперь бумаги пахли мятой и хиной.

Потом — Москва. Главный госпиталь. «Для усовершенствования медико-хирургической науки» — так записано в бумагах.

Два года в Москве. В столице, где хирурги оперируют под хлороформом (уже!), где есть библиотеки и свежие журналы, где можно спросить у профессора, а не гадать в потёмках. Шангин вернулся другим — не по чину (чин остался прежним: лекарь), а по глазам. В его взгляде появилась та спокойная уверенность, которая приходит только после того, как увидишь достаточно смерти — и поймёшь, что её можно отодвинуть, но нельзя победить.

А потом — долгая, длинная, серая служба.

1790–1795: Колывано-Воскресенские заводы. Те же шахты, те же бараки, тот же запах пота и гноя.

1795–1799: уездный лекарь, заведует всей медицинской частью. Такой объём работы, что человек со стороны ужаснулся бы. Шангин не ужасался. Он просто работал.

В 1799-м — болезнь. Увольнение. Казалось — конец. Штаб-лекарский чин дали на прощание, как пенсию, как поглаживание по голове: «Отдохни, голубчик, довольно надрывался».

Отдых продлился чуть больше года.

В декабре 1800-го Шангин снова в седле. Снова Барнаульский госпиталь. Плюс одиннадцать заводских лазаретов. Плюс аптека. Плюс отчёты. Плюс проверки. Плюс подчинённые — лекари Залесов и Фёдоров, два подлекаря и двадцать три ученика. Двадцать три мальчика, которых надо учить, кормить, одевать, ставить на ноги.

Он справлялся.

В 1807 году — чин коллежского асессора. Это уже дворянство. Семён Иванович Шангин, сын приказного служителя, стал потомственным дворянином русской империи.

Он не носил мундир с гордостью. Он надевал его по праздникам. В остальные дни — рабочий халат, заскорузлый от йода и крови.

Но дело не в чинах.

Дело в том, что Шангин начал революцию. Тихую. Без выстрелов и манифестов. Революцию в головах и в быту.

Он ввёл регулярную дезинфекцию бараков. Сейчас это кажется очевидным. В 1840-е годы — безумие. Не было ни науки о бактериях, ни понимания, как именно передаётся зараза. Шангин действовал на нюх — в прямом и переносном смысле. Он чуял, что вонючий, грязный, забитый людьми сарай убивает быстрее любой болезни. И он требовал: мыть, проветривать, менять бельё.

Начальство кривилось: «Где взять белё? Где взять людей? Где взять время? У нас план, прибыль, руда, металл!» Шангин слушал и повторял: «Болезнь — не кара. Болезнь — следствие условий жизни. Лечить надо не только тело, но и быт».

Он контролировал качество пищи в рабочих столовых. Заходил на кухни, заглядывал в котлы, нюхал хлеб. Повара его боялись — не потому, что он кричал. Он никогда не кричал. Он говорил тихо, и в этой тишине было что-то более страшное, чем любой окрик.

Он боролся с антисанитарией как с личным врагом. И этот враг сдавал позиции — медленно, со скрипом, по дюйму, но сдавал.

1848 год. Алтай захлестнула холера.

Сегодня мы знаем про холерный вибрион, про пути передачи, про гигиену рук. Тогда — ничего. Только паника. Только тела, синеющие за несколько часов. Только мёртвые дети в мокрых пелёнках.

Шангин работал сутками.

Он заходил в самые заражённые районы. Без скафандра, без антибиотиков, без вакцины. С мылом, водой и инструкцией. Он организовывал карантины — жестокие, непопулярные, спасающие жизни. Обучал фельдшеров на ходу — бери, делай, запоминай, завтра может быть уже поздно.

Он лично водил бригады по баракам. Нёс в руках свёрток — лекарства? Нет, не только. Листки бумаги, исписанные крупным, разборчивым почерком: «Как мыть руки», «Куда сливать воду после больного», «Что делать, если началась рвота».

Инструкции по гигиене. Первые в Сибири.

Кто их читал? Плохо грамотные мужики, бывшие крепостные. Шангин не читал им нотации. Он сам вставал у печки и показывал: вода должна быть горячей, золой мыть, бельё менять, не сидеть на сквозняке, не пить из одной кружки.

Это было просветительство чистой воды. Не книжное, не кабинетное. Грязное, мокрое, страшное.

И оно работало.

Холера отступила. Ненадолго.

В 1860-м — снова. В 1870-м — третья волна.

Тиф. Сыпной. Брюшной. Возвратный. Смерть косила рядами. Молодые гибли за неделю, старики — за три дня.

Шангин был уже не молод. Ему перевалило за шестьдесят. Но он работал так же, как в тридцать — по восемнадцать часов, без выходных, без сна.

Вот что значит — быть врачом на горных заводах в XIX веке.

Он хотел большего. Он требовал сокращения рабочего дня при болезни. Требовал оплаты больничных. Требовал отдыха — не роскоши, а условия выживания.

Начальство отмахивалось. Иногда соглашалось — по мелочам. Чаще — нет.

Шангин не замолкал.

Он писал рапорты, объяснительные записки, докладные. Вновь и вновь возвращался к одному и тому же: прибыль не стоит человеческой жизни. Если заводчанин работает в лихорадке, он не просто умрёт сам — он убьёт десятерых рядом.

Его не слушали. Но молчать он не умел.

При госпитале он создал читальню. Собрал книги по медицине, естествознанию, литературе. Место, где фельдшер мог вечером сесть с книгой и не краснеть от своей безграмотности.

Он учил их грамоте. Сам. После смены. Уставший, с красными от бессонницы глазами. Сидел с учениками как когда-то с теми двадцатью тремя мальчишками — терпеливо, спокойно, без крика.

«Человек, знающий, как устроен его организм, бережёт себя, — говорил он. — А тот, кто читает, — не сходит с ума от тоски в долгие зимние вечера».

Он не просто лечил тела. Он пытался лечить души. Знанием. Книгой. Мыслью.

Это был его главный госпиталь — библиотека.

А ещё — сад.

Барнаульский ботанический сад. Не его заслуга — так утверждают историки. Ещё в 1771 году академик Паллас писал про «каменную аптеку с садом, в коем растут всякие травы». Шангину тогда было четырнадцать, он служил учеником и вряд ли закладывал аллеи.

Но Шангин — расширил. Укрепил. Превратил аптекарский огород в настоящий ботанический сад.

Он построил оранжерею («ронжерея» — писали в бумагах). Собрал больше четырёхсот видов растений — сибирских и китайских. Разводил ревень — для лекарств, для настоек, для экономии казённых денег.

Представьте себе: каждую весну, после холеры и тифа, когда госпиталь пустел, Шангин выходил в сад. Снимал халат. Надевал перчатки — не хирургические, а садовые. И копался в земле. Сажал, поливал, пропалывал. Он говорил, что земля лечит не хуже хины.

Может быть, это была правда.

Руководитель Главного оспенного комитета.

Звание звучит скучно. А за ним — тысячи спасённых жизней. С 1808 года Шангин организовывал прививание предохранительной оспы на заводах, рудниках, в селениях.

К 1817 году привито 16811 человек. «Коих благополучно все выздоровели» — так записано в отчёте.

Сухие цифры. За каждой — мать, которая не хоронит ребёнка. Отец, который не зарывает в мёрзлую землю третьего по счёту младенца. Это был подвиг. Тоже тихий. Тоже незамеченный.

Шангин не только лечил и учил. Он исследовал.

Блестящий знаток алтайской флоры. Специалист по минералогии. В 1786 году с экспедицией Шпрингера прошёл вглубь Алтайских гор — описал верховья Иртыша и Бухтармы. В 1802 году вышла его работа «Об алтайских минералах».

Член Русского географического общества. Учёный. Краевед. Ботаник.

Ему было тесно в одной профессии. Он распирал рамки, как молодое дерево — горшок. Ему нужно было всё: и лечить, и учить, и сажать, и описывать, и открывать.

И он успевал.

Как — никто не знает. Может быть, не спал. Может быть, просто не умел тратить время на пустяки.

Он умер 19 мая 1820 года. Шестьдесят пять лет.

Для того времени — не мало. Для вечности — только начало.

Его похоронили. Поставили крест. Надпись — скупую, по чину: коллежский асессор, кавалер... Забыли.

Не сразу. Сначала старожилы помнили: «А-а, Семён Иваныч, как же, как же, он нас от холеры лечил...» Потом — дети старожилов: «Был такой врач, говорят, хороший человек». Потом — внуки: «Кажется, фамилия такая... Шангин?..»

Потом — ничего.

Почему его имя не на устах?

Он не был аристократом. Не писал мемуаров. Не прославился в столице. Он не давал интервью (их тогда не было). Не позировал живописцам (прижизненный портрет не сохранился). Не заводил романов с графинями. Не спорол громких фраз.

Он просто работал.