19. Равным образом и сам Эратосфен подозревал об этом, так как, по его словам, можно предположить, что поэт хотел приурочить странствование Одиссея к западным странам, но оставил свое намерение отчасти в силу недостатка точных сведений, отчасти потому, что он и не думал о точности, предпочитая развивать каждый сюжет в сторону более страшного и чудесного. Эратосфен правильно толкует гомеровскую манеру описания, но он неверно понял мотивы поэта. Ведь Гомер творил не ради пустой болтовни, но ради пользы. Поэтому следует упрекнуть Эратосфена как за это, так и за его утверждение о том, что чудесные рассказы Гомера были потому приурочены к отдаленным областям, чтобы удобнее было выдумывать о них небылицы. Ведь по сравнению с другими чудесными рассказами, действие которых происходит в Греции или в соседних странах, только незначительное число их относится к отдаленным странам; таковы, например, чудесные рассказы о подвигах Геракла и Фесея и мифы, действие которых разыгрывается на Крите, в Сицилии и на других островах, на Кифероне, Геликоне, Парнасе, Пелионе и в различных местах Аттики и Пелопоннеса. И никто не обвиняет сочинителей мифов за эти мифы в незнании. Далее, так как поэты, особенно Гомер, вовсе не сочиняют чисто мифических рассказов, но гораздо чаще присоединяют к реальным фактам мифический элемент, то исследователь, желающий найти, какие элементы мифического были присоединены древними, не думает о том, был ли этот добавленный ими мифический элемент когда-нибудь истинным или является таковым теперь, но он скорее стремится найти действительно существовавшие местности или лиц, о которых поэт, присоединив мифический элемент, создал мифы. Например, надо разобрать вопрос о странствовании Одиссея: происходило ли оно в действительности, и если да, то где именно.

20. Вообще говоря, неправильно ставить поэмы Гомера на одну доску с произведениями других поэтов и не признавать за ним никакого преимущества, особенно в интересующей нас теперь области – в географии. Ведь если мы прочтем «Триптолема» Софокла или пролог «Вакханок» Еврипида и сравним гомеровскую тщательность в географических описаниях, то легко поймем явное различие. Действительно, всюду, где требуется правильная последовательность перечисления упоминаемых местностей, Гомер стремится соблюдать этот порядок как по отношению к местностям, расположенным в Греции, так и находящихся за ее пределами:

 
Оссу на древний Олимп взгромоздить, Пелион многолесный
Взбросить на Оссу.
(Од. XI, 315)
 
 
Гера же, вдруг устремившись, оставила выси Олимпа,
Вдруг пролетела Пиерии холмы, Эмафии долы,
 
 
Быстро промчалась по снежным горам фракиян
быстроконных,
 
 
Выше утесов паря и стопами земли не касаясь,
 
 
С гордой Афоса вершины сошла на волнистое море.
 
 
(Ил. XIV, 225)
 

В «Списке кораблей»^[52] он не описывает города по порядку, так как это не нужно, но племена упоминает в соответствующей последовательности, точно так же он поступает и в отношении отдаленных племен:

 
Видел я Кипр, посетил финикиян, достигнув Египта,
К черным проник эфиопам, гостил у сидонян, эрембов,
В Ливии был.
(Од. IV, 83)
 

Это обстоятельство отметил и Гиппарх^[53]. Но Софокл и Еврипид даже там, где необходима правильная последовательность в перечислении: последний в описании прибытия Диониса к различным народам, а первый, говоря о посещении Триптолемом земель, где он делал посевы, – оба поэта – ставят рядом далеко отстоящие области и отделяют друг от друга смежные:

 
Покинув пашни Лидии златой
И Фригии и Персии поля,
Сожженные полдневными лучами,
И стены Бактрии и мидян,
Изведав холод зимний, я арабов посетил.
(Евр. Вакх. 13)
 

То же самое делает и Триптолем. Говоря о «климатах» и ветрах, Гомер обнаруживает большие знания в области географии; при описании местности он часто касается и этих вопросов географии:

 
…и на самом
Западе плоско лежит окруженная морем Итака.
Прочие же ближе к пределу, где Эос и Гелиос всходят.
(Од. IX, 25)
 

Или:

 
…и в гроте два входа
 
 
[Людям один лишь из них], обращенный к Борею
[доступен],
 
 
К Ноту ж на юг обращенный…
 
 
(Од. XIII, 109)
 

Или:

 
Вправо ли птицы несутся к востоку денницы и солнца,
Или налево пернатые к мрачному западу мчатся.
(Ил. XII, 239)
 

Более того, Гомер считает, что невежество в вопросах географии равносильно полной неясности:

 
Нам неизвестно, о други, где запад лежит, где является Эос.
Где светоносный [под землю] спускается Гелий.
(Од. X, 190)
 

А в другом месте Гомер точен:

 
Шумный Борей и Зефир, как из Фракии дуя…
(Ил. IX, 5)
 

Эратосфен, неправильно поняв этот стих, ложно обвиняет поэта, будто тот вообще утверждает, что западный ветер дует из Фракии; Гомер не говорит об этом явлении в общем смысле, но относит его к тому моменту, когда оба эти ветра сталкиваются в Меланском заливе на Фракийском море (часть Эгейского моря); потому что Фракия делает изгиб к югу, образуя мыс в том месте, где она граничит с Македонией, и выдается в море. Это создает впечатление у населения Фасоса, Лемноса, Имброса и Самофракии и на море вокруг этих островов, что западный ветер действительно дует из Фракии, подобно тому как жителям Аттики кажется, что эти ветры дуют от Скироновых скал; поэтому-то западные ветры и в особенности северо-восточные называются «Скиронами». Но Эратосфен не понял этого места у Гомера, хотя и догадывался о его смысле. Во всяком случае, он сам описывает упоминаемый мною изгиб берега. В самом деле, Эратосфен принимает стих Гомера, толкуя его в общем смысле, и затем обвиняет поэта в невежестве на том основании, что, по Гомеру, западный ветер дует с запада и со стороны Иберии, тогда как Фракия не простирается так далеко на запад. Неужели Гомер действительно не знал, что Зефир дует с запада? Но поэт сохраняет за ним его собственное место:

 
Рядом и Евр, и полуденный Нот, и могучий
…Борей.
(Од. V, 295)
 

Или поэт не знал, что Фракия не простирается к западу за Пеонийские горы и Фессалию? Он знает и правильно называет фракийскую страну, как и пограничную с ней область – побережье и внутреннюю часть ее; он перечисляет магнетов, малиев и вслед за ними эллинов вплоть до страны феспротов; равным образом и долопов, и селлов, живущих в окрестностях Додоны по соседству с пеонийцами, вплоть до реки Ахелоя, хотя не упоминает о фракийцах далее на западе. Кроме того, с особой любовью поэт упоминает о море, которое ближе всего к его родине и которое он лучше всего знает:

 
Встал, всколебался народ, как огромные волны морские
…на водах Икарийского моря.
(Ил. II, 144)
 

21. Есть некоторые писатели, которые утверждают, что существуют два главных ветра – Борей и Нот; остальные же ветры только незначительно отличаются от них по направлению: Эвр, дующий со стороны летнего восхода солнца^[54]; Апелиот – со стороны зимнего восхода солнца^[55]; Зефир – со стороны летнего захода солнца^[56] и Аргест – со стороны зимнего захода солнца^[57]. В доказательство существования только двух ветров они приводят свидетельство Фрасиалка и самого поэта, так как Гомер объединяет Аргеста с Нотом.

 
Аргеста-Нота,
(Ил. XI, 306)
 

а Зефира – с Бореем:

 
Шумный Борей и Зефир, как из Фракии дуя…
(Ил. IX, 5)
 

Но Посидоний говорит, что никто из признанных авторитетов в этом вопросе (например, Аристотель, Тимосфен и Бион-астролог) не высказывал такого мнения о ветрах. Они утверждают, что ветер, дующий со стороны летнего восхода солнца, называется Кекием, а диаметрально противоположный ему ветер, носящий имя Либа, – со стороны зимнего захода солнца; Евром называется ветер, дующий со стороны зимнего восхода солнца, тогда как Аргест противоположен ему; ветры же, дующие между ними, – это Апелиот и Зефир. Но когда, продолжают они, Гомер говорит об «истребительно быстром Зефире» (Од. XII, 289), он имеет в виду ветер, называемый нами Аргестом; гомеровский же «сладкошумно-летающий Зефир» (Од. IV, 567) мы называем Зефиром, Аргест-Нот – у Гомера, у нас – Левконот: ведь он вызывает незначительную облачность, тогда как собственно Нот иногда несет черные тучи.

 
…словно как Зефир на облаки облаки гонит,
Аргеста-Нота порывами бурными их поражая.
(Ил. XI, 305)
 

Говоря это, Гомер имеет в виду «истребительно быстрого Зефира», который обычно рассеивает легкие облака, сгоняемые Левконотом, так как в этом стихе слово «Аргест» поэт употребил как эпитет. Таковы поправки, которые следует сделать к замечаниям Эратосфена в начале I книги его «Географии».

22. Эратосфен упорно настаивает далее на своем неправильном толковании Гомера: он утверждает, что поэт не знает еще о существовании нескольких рукавов в устье Нила и настоящего имени реки^[58], хотя Гесиод уже знает, так как упоминает об этом. Что касается имени, то, кажется, в гомеровскую эпоху оно еще не употреблялось; точно так же, если факт существования нескольких, а не одного устья Нила был неизвестен или о нем знали только немногие, то можно допустить, что и Гомер не слышал об этом. Но если эта река была и является сейчас наиболее известной и наиболее удивительной достопримечательностью в Египте и несомненно самой достойной упоминания и увековечения в истории (то же самое относится и к ее разливу, и к рукавам при устье), то кто может предположить, что осведомители Гомера о египетской реке и египетской стране, о египетских Фивах и Фаросе или не знали об этих рукавах в устье Нила, или же, если и знали, не упомянули о них разве только потому, что считали их уже хорошо известными. Но еще более невероятно, что Гомер, упоминая об эфиопах, сидонцах, эрембах, о Внешнем море^[59] и о том, что эфиопы «разделены на две части», не знал бы, что близко и хорошо знакомо. Но тот факт, что поэт не упоминает об этом, вовсе не означает, что он не знал этого (ведь он не упоминает ни о своей родине, ни о многих других вещах), но скорее, пожалуй, можно сказать, что, по его мнению, хорошо знакомые факты не стоит упоминать тем, кто уже знает их.

23. Несправедливо упрекать Гомера за то, что он считает остров Фарос «находящимся в открытом море» (Од. IV, 355), и утверждать, что Гомер сказал это по незнанию. Напротив, можно воспользоваться этим местом у Гомера в доказательство того, что поэту было известно все только что сказанное нами о Египте. В этом можно убедиться следующим образом. Всякий, рассказывающий о своих собственных странствованиях, – хвастун; к числу таких принадлежал и Менелай: поднявшись вверх по Нилу вплоть до Эфиопии, он слышал о разливах реки и количестве ила, откладываемого рекой по стране, и о большом увеличении пространства ее дельты, которое река уже прибавила к материку путем наносов; поэтому Геродот совершенно правильно говорит, что весь Египет является «даром реки Нила»^[60]. И даже если это неверно относительно всей страны, то по крайней мере верно относительно области дельты, которая называется Нижним Египтом. Менелай узнал, что остров Фарос в древности находился «в открытом море». И вот Гомер ложно добавил, что он еще «находился в открытом море», хотя остров уже не был «в открытом море». Во всяком случае, поэт подверг эту историю поэтической переработке, следовательно, можно предположить, что он знал о разливе Нила и о рукавах в его устье.

24. Ту же самую ошибку допускают люди, утверждающие, что Гомеру был неизвестен перешеек между Египетским морем и Арабским заливом и что он неправильно говорит об

 
…отдаленной стране эфиопов,
Крайних людей, поселенных двояко.
(Од. I, 23)
 

В более позднюю эпоху нашлись люди, несправедливо упрекавшие за это Гомера, а он ведь совершенно прав. И действительно, упрекать Гомера в том, что он не знал о перешейке, весьма несправедливо. Поэтому я утверждаю, что Гомер не только знал о нем, но даже описывал его в ясных выражениях и что грамматики, начиная с Аристарха и Кратета – светил этой науки, – не поняли слов поэта. Ведь поэт говорит о стране:

 
[эфиопов], крайних людей, поселенных двояко.
(Од. I, 23)
 

Оба ученых не согласны относительно чтения следующего стиха. Аристарх пишет:

 
…одни, где нисходит
Бог светоносный, другие, где всходит,
(Од. I, 24)
 

а Кратет

 
…и где нисходит
Бог светоносный, и где он восходит,
(Од. I, 24)
 

Однако что касается вопроса, вызывающего между ними разногласие, то безразлично, писать ли этот стих так или иначе. Ведь Кратет, придерживаясь простой формы математического доказательства, говорит, что жаркий пояс «охвачен» Океаном^[61]; по обеим сторонам этого пояса находятся умеренные пояса: один – на нашей стороне, другой же – на другой стороне Океана. Подобно тому как эфиопы, живущие на нашей стороне Океана, к югу по всему обитаемому миру, называются наиболее удаленными от одной группы народов (так как они живут на берегах Океана) – так, полагает Кратет, мы должны также представить себе существование на другой стороне Океана каких-то эфиопов, наиболее удаленных от другой группы народов другого умеренного пояса (так как они живут на берегах того же Океана); существуют два народа эфиопов и «делятся на две части» Океаном. Гомер прибавляет слова:

 
…и где нисходит
Бог светоносный, другие, где всходит,
(Од. I, 24)
 

потому что небесный зодиак всегда находится в зените над соответствующим ему земным зодиаком; поскольку последний в силу наклонения^[62] не выходит за пределы области обеих групп эфиопов, мы должны себе представить, что полный путь солнца – в пределах пространства этого небесного пояса; восходы и заходы солнца происходят в этом пространстве по-разному для разных народов: то в одном знаке зодиака, то в другом. Таково объяснение Кратета, который излагает свое представление скорее как астроном. Но он мог бы выразиться проще, сохранив свое понимание гомеровского стиха «эфиопы разделены на две части»; он мог бы сказать, что эфиопы живут на обоих берегах Океана от восхода до захода солнца. Какая же в самом деле разница в смысле: будем ли мы читать, как его пишет Кратет или как Аристарх:

 
…одни, где нисходит
Бог светоносный, другие, где всходит.
(Од. I, 24)
 

Ведь это также значит, что эфиопы живут по обеим сторонам Океана на западе и на востоке. Однако Аристарх отвергает эту гипотезу Кратета, полагая, что гомеровское выражение «разделенные на две части» относится к эфиопам, живущим в нашей части света, т. е. к тем, которые для греков наиболее удалены к югу. Он считает, что эти эфиопы не разделены на две части так, что образуются две Эфиопии: одна – на востоке, другая – на западе; по его словам, существует только одна – к югу от греков, простирающаяся вдоль границ Египта. Аристарх думает, что поэт не знал об этом, как и о прочих фактах (на которые указал Аполлодор во II книге своего сочинения «О каталоге кораблей»)^[63], и по незнанию выдумал несуществующие данные по этому предмету.

25. Чтобы возразить Кратету, потребовалось бы длинное рассуждение, не имеющее, пожалуй, никакого отношения к моей настоящей теме. Я одобряю Аристарха за то, что он отвергает гипотезу Кратета, встречающую много возражений, полагая, что слова Гомера относятся к нашей Эфиопии. Теперь подвергнем его критике в других отношениях. Прежде всего за то, что он вдается в мелочные и бесплодные рассуждения по поводу текста Гомера; ведь каким бы из двух способов стих ни был написан, все же можно получить подходящий смысл для текста. Действительно, какая разница, скажем ли мы «на нашей стороне есть две группы эфиопов, одна на востоке, другая на западе» или «как на востоке, так и на западе». Во-вторых, за то, что Аристарх защищает ложное положение. Предположим, что поэт не знал о существовании перешейка, но его упоминание об эфиопах относится к пограничной с Египтом Эфиопии; он говорит об

 
[Эфиопах], поселенных двояко.
(Од. I, 23)
 

Как же так? Разве они таким образом не «разделены надвое» и поэт сказал так по неведению? Разве Египет и египтяне, начиная от Дельты и вплоть до Сиены, не разделены на две части:

 
…одни, где нисходит
Бог светоносный, другие, где всходит.
(Од. I, 24)
 

Что же представляет собой Египет, как не долину, заливаемую водой? И эта долина расположена по обе стороны реки, к востоку и западу. Однако Эфиопия лежит прямо за Египтом и находится в совершенно одинаковых с ним условиях как по отношению к Нилу, так и по другим природным особенностям данной области. Ведь Эфиопия, как и Египет, является узкой, вытянутой в длину полосой и подвержена наводнениям; и ее части, лежащие за пределами затопляемой зоны, пустынны, безводны и обитаемы только в редких местах, как на востоке, так и на западе. Как же она не разделена на две части? Или Нил не оказался достаточной границей для тех, кто проводит ее между Азией и Ливией (так как его течение простирается в длину на юг больше чем на 10 000 стадий и он такой ширины, что включает в себя острова с многочисленным населением, самый большой из которых Мерое, царская резиденция и столица эфиопов), и неужели он оказался неподходящим для разделения самой Эфиопии на две части? Более того, критики тех, кто считает реку Нил пограничной линией между материками, выдвигают против них весьма важный довод: они расчленяют Египет и Эфиопию и относят одну часть каждой страны к Ливии, а другую – к Азии; или же, если не желают такого расчленения, вообще не разделяют материков, или не считают реку границей между ними.

26. Можно разделить Эфиопию совершенно иначе. Ведь все, кто плавал по Океану вдоль берегов Ливии, отправлялись ли они из Красного моря или от Геракловых столпов, всегда, пройдя известное расстояние и натолкнувшись на многочисленные препятствия, возвращались назад; поэтому у многих людей создалось убеждение, что лежащее посредине пространство есть перешеек. Весь Атлантический океан, однако, представляет единое водное пространство, и это в особенности верно для южной Атлантики. Все эти мореплаватели называли эфиопскими странами последние пункты, которых они достигали в своем путешествии, и сообщали об этом таким образом. Что же странного в том, если и Гомер, введенный в заблуждение такого рода слухами, разделил эфиопов на две части, поместив одну часть народа на востоке, а другую – на западе, так как не было известно о существовании между ними какого-либо народа. Кроме того, Эфор сообщает еще другое древнее предание, и есть основания полагать, что и Гомер слышал о нем. По сообщению тартесцев, говорит Эфор, Ливия подверглась нашествию эфиопов вплоть до Дириса, причем одни из них остались в Дирисе, другие же захватили бо́льшую часть морского побережья. Эфор предполагает, что это обстоятельство побудило Гомера выразиться так относительно

 
[Эфиопов], крайних людей, поселенных двояко.
(Од. I, 23)