Цитаты из книг автора «Стивен Кинг»

– О чем ты задумался? – спросил Гаррати.

задумался? – спросил Гаррати. – О том, насколько хреново остаться предпоследним. – Почему это так хреново? – спросил Макврайс. – Ну… – Пирсон протер глаза, искоса взглянул на поваленную молнией сосну. – Ну, понимаешь, пережить всех, абсолютно всех, кроме этого последнего. Я подумал, что для предпоследнего тоже должен быть Приз. – Какой? – хладнокровно осведомился Макврайс. – Не знаю. – Может, жизнь? – сказал Гаррати. – Да кто же ради этого пойдет? – Наверное, на старте – никто. Но сейчас лично я был бы счастлив получить просто право на жизнь, и к черту Приз, и к черту мои сокровенные желания. А ты как? Пирсон надолго задумался. – Знаешь, я не вижу в этом смысла, – сказал он извиняющимся тоном.

Гаррати не хотелось идти рядом со Стеббинсом – пока. Стеббинс заставлял его нервничать. Стеббинса он мог воспринимать лишь в небольших дозах. Он зашагал быстрее, оставив Стеббинса в одиночестве. Десять ноль две. Через двадцать три минуты он сможет избавиться от одного предупреждения, но пока у него остается три. Этот факт не так сильно страшил его, как он предполагал прежде. У него оставалась непоколебимая, слепая уверенность, что организм по имени Рей Гаррати не может умереть. Другие могут, они – второстепенные персонажи в фильме о нем, кто угодно, но не Рей Гаррати, главный персонаж этого потрясающего сериала «История Рея Гаррати». Может быть, впоследствии он прочувствует ложность этой убежденности так же, как сейчас понимает ее умом… Возможно, это и будет тем последним пределом, о котором рассуждал Стеббинс. Тревожная, нежелательная мысль.

Толпа мгновенно стихла, в наступившей тишине выстрелы прозвучали ошеломляюще громко, и Гаррати услышал, как кто-то вскрикнул. «Тебе известно теперь, – подумал он, – что ты прожил достаточно долго, чтобы услышать выстрелы, достаточно долго, чтобы услышать собственный крик…» Но тут он случайно пнул ногой камешек и почувствовал боль, и оказалось, что билет достался не ему, а 64-му, симпатичному улыбчивому парню по имени Фрэнк Морган. Теперь Фрэнка Моргана уже волокли с дороги. Одна дужка его очков еще оставалась за ухом, и оправа упрямо ползла по асфальту вслед за владельцем. Левая линза треснула. – Я не мертв, – изумленно проговорил Гаррати. Удивление окатило его теплой синей волной, и ноги опять сделались ватными. – Да, но ты должен был умереть, – отозвался Макврайс. – Ты спас его, – сказал Олсон. Его слова явно заключали в себе проклятие. – Зачем ты это сделал? Зачем ты это сделал? – Его пустые, как латунные дверные ручки, глаза сверкали. – Убил бы тебя, если б мог. Ненавижу тебя. Ты умрешь, Макврайс. Вот подожди, увидишь. Бог покарает тебя за то, что ты сделал. Бог поразит тебя, ты умрешь, превратишься в мешок дерьма. Бледный, пустой голос. Гаррати почти ощутил запах окутывающего Олсона савана. Он зажал рот ладонями и застонал. Правда в том, что они все окутаны саваном.

Но, Гаррати, смысл их скромного развлечения даже не в этом. Смысл в том, что они – умные. Не их бросили в пасть львам. Не им приходится брести из последних сил, когда у них два предупреждения, и надеяться, что удастся выбраться из дерьма. А ты, Гаррати, дурак. И ты, и я, и Пирсон, и Баркович, и Стеббинс – все мы дураки. Скрамм дурак, потому что думает, будто что-то понимает, когда он не понимает ничего. Олсон дурак, потому что слишком многое до него дошло слишком поздно. Правильно, те – животные. Но зря ты так непоколебимо уверен, что одно это делает нас людьми. – Макврайс долго молчал, стараясь восстановить дыхание. – Помнишь, – сказал он, – как ты пошел назад и заставил меня идти дальше? В который раз случилось такое? Ну, пришил ты к моей жизни часов пять или шесть, ну и что? – Тогда зачем ты здесь? – спросил его Гаррати. – Если ты столько всего знаешь, если ты такой умный, тогда почему ты участвуешь?

– Ну вот, значит, все нормально! – Макврайс издал короткий неприятный смешок. – Да, они животные. Ты думаешь, ты открыл что-то новое? Я поражаюсь твоей наивности. Когда во Франции совершались казни на гильотине, добропорядочные обыватели толпились на площадях. В Древнем Риме от зрителей отбоя не было на поединках гладиаторов. Гаррати, все это – развлечения. Ничего в этом нового нет.

теббинс по-прежнему замыкал шествие, как стервятник, выжидающий, пока все остальные рухнут замертво…

– Я не хочу вас обидеть, – продолжал Скрамм. – Вы хорошие ребята. Но вы пришли сюда не с мыслями о победе и о Призе. Здесь многие сами не знают, почему пошли. Возьмите хоть этого Барковича. Он пошел не затем, чтобы получить Приз. Он пошел для того, чтобы посмотреть, как умирают другие. Он этим живет. Как только кто-то получает билет, у него прибавляется сил. Но этого недостаточно. Он засохнет, как лист на ветке. – А я? – спросил Гаррати. Скрамм заметно смутился: – Ах, черт… – Нет, продолжай. – Насколько я тебя вижу, ты тоже не представляешь, зачем идешь. То же самое. Сейчас, конечно, ты идешь, потому что боишься… Но и этого недостаточно. Страх выматывает. – Скрамм взглянул на асфальт и потер ладони. – А когда он окончательно вымотает тебя, ты, Рей, тоже получишь билет, как и все. Гаррати вспомнились слова Макврайса: Мне кажется… когда я совсем устану… наверное, я просто сяду. – Тебе придется долго идти, чтобы осилить меня, – сказал Гаррати, хотя столь простая оценка Скрамма здорово напугала его. – Я, – сказал Скрамм, – готов идти очень долго.

В глазах у Харкнесса Гаррати прочел мольбу, как будто Гаррати был в состоянии чем-то помочь. А он не знал, что сказать. Голос Джен, ее смех, ее светло-коричневый свитер, ее клюквенно-красные брюки, спуск на санках ее младшего брата (когда она затолкала горсть снега ему за шиворот)… Вот это – жизнь. А Харкнесс – это смерть. Гаррати уже ощутил ее запах. – Ничем не могу помочь, – сказал он. – Тебе придется выплывать самому.

оттуда. Гаррати и Макврайс шли теперь одни, прочие Идущие решили – по крайней мере пока – держаться подальше. Макврайс опасен, и Гаррати, у которого три предупреждения, – тоже, ведь Гаррати пренебрег собственными интересами, когда бросился назад на выручку к Макврайсу. Если бы не он, Макврайс скорее всего стал бы двадцать восьмым.