Оставшись один в опустевшем пансионате, я чувствовал, как каждое утро рождает неутолимую жажду открытий. Она требовательно будила настойчивыми шлепками по загорелым щёкам: необходимо великое движение! Мне не хватало жизни, радости и любви – хотя бы одного её глотка…

А в тумбочке стояла винцо. Выпив за обедом стакан-другой, я начинал суетиться, как молодая макака; хватался за разные дела, непоседливо перемещался из одного места в другое, не зная, где и зачем остановиться. К вечеру выпивал еще и долго не мог заснуть. Свет тушил рано. Как только сгущались сумерки, начинало казаться, что кто-то большой, больше всего этого мира, смотрит в дом сразу в четыре окна. Лёжа в темноте, я глядел на близкие яркие звезды и тосковал неизвестно о чем.

Как-то дней десять я не видел живой души. Никто не приезжал, пастухи разбрелись, сторож уехал в соседнюю деревню за спиртом да так и не вернулся. Дул ветер, обдирая камни. Серый, местами бледно-жёлтый, пейзаж вгонял в томительную скуку. Я дремал на диване, сооружённом из двадцати матрасов, и вдруг услышал мужские голоса. Говорили под моим окном.

– Э, да здесь кто-то живёт!

– Смотрите, цветы какие-то, сушёные, на окне.

– Да, точно, живёт кто-то. Вот, видите? Посуда, сигареты…

– Надо войти, проверить.

В дверь постучали. Потом с силой дёрнули за ручку. Было не заперто, и я испуганно вскочил, гадая, кого черт принёс. Через порог, толкаясь, пёрли милиционеры, их было семь или восемь. От неожиданности я потерял дар речи и немного запаниковал. И хотя ни в чем виноват не был, появилось желание не сдаваться и даже отстреливаться.

– Та-а-ак, а-га, живут здесь, – глядя на меня, обращаясь к остальным, небрежно произнёс старший по званию, майор.

Его коллеги бесцеремонно разбрелись по комнате, как по музею, в котором всё можно трогать, нюхать и даже лизать. Вели себя бесцеремонно, как в камере у заключённого пожизненно.

Ноги мои предательски задрожали, и я сел на стул.

– Ты кто будешь? – подозрительно спросил майор, некрасивый коренастый мужик.

Глаза у него были злые и недовольные. Не успел я рта открыть, как он заговорил опять:

– Скрываешься, что ли? А? От кого?

– Нет, не скрываюсь, – неубедительно пролепетал я.

– А чего живёшь здесь? Здесь в эту пору никто не живёт. Документики-то имеются?

– Имеются.

С дрожью в руках я нашаривал в вещах паспорт, чувствуя, как по мне, словно насекомые, ползают любопытные взгляды. Хранители закона с обезоруживающей простотой брали со стола мои книги, тетради и листали, читая записи и пометки на полях.

– Так ты писатель, что ли? – спросил кто-то.

– Ну, вроде того, пишу, – неестественно усмехнулся я.

– Пушкин ты, значит, – объявил тот же голос, вызывая общий одобрительный смех.

Я показал документы.

– Ладно, ещё разберёмся с тобой, – изучив паспорт, пообещал майор.

Его дурной глаз опять оценил меня, и он двинулся прочь. Компания за ним. Остался молоденький лейтенант, самый юный из явившихся призраков правопорядка. Задрав голову к потолку, он глубокомысленно изрёк:

– А вот, вы прозу или стихи пишите?

– Нет, – не сразу ответил я. – Не стихи.

– Ага, рассказы, – догадался лейтенант.

Не опуская головы, он вращал глазами, на мгновения останавливая их на мне. Он старался казаться оригинальнее, чем есть, и не принимал моего молчания.

– Рассказы, да? – Его праздное любопытство было нудным.

– Типа того, – буркнул я.

– А, – кивнул лейтенант. – О чем?

– Так, – пожал я плечами, чувствуя себя совершенным болваном. – Обо всем.

Под окном на веранде милиционеры затевали шашлычок. Пансионский сторож, пропадавший две недели, нарезал им хлеб, вожделенно поглядывая на разлитую по стаканам водку, что-то говорил себе под нос и вздыхал.

– Жаль, что не стихи… Ну, до свидания, – лейтенант вышел.

Прошёл мимо окон к своим. Они что-то спросили. Ответ вызвал дружный смех. На душе стало противно и склизко, будто туда помочились. Я достал из тумбочки винца. Принятое лекарство направило мысли в более жизнерадостное русло, и я уже находил уморительной нашу встречу, понимая, насколько комично смотрелся с перепуганной рожей среди банды расслабленных офицеров.

Выпил еще и забыл про них.

А через неделю уехал из пансионата.

Несколько часов в автобусе мне не терпелось увидеть друзей и напиться с ними. В отношениях с друзьями было что-то мистическое, начертанное на извёстке последних пирамид. В хрусталиках их глаз угадывались забытые миры. Тёплые радостные, близкие и потерянные, они всплывали, словно лотосы из глубин небесного озера. А исчезая, оставляли след из серебряных облаков, которые долго не хотели рассыпаться и издавали приятные мелодичные звуки. Я так давно и горячо любил друзей, что порой забывал, кого и как зовут.

«Что толку с имён? – размышлял я, укачиваемый движением. – Имена – это всего лишь уловка, соединяющая нас с надоевшим механизмом, с туманной генеалогией, о которой знаешь только, что ты сын своего отца, который был сыном своего отца и так далее. Но за этим ничего не стоит, это не те двери, через которые можно куда-то попасть. Обёртка, за которой нет начинки. Да, она необходима, успокаивает, без неё мы, как дети ночью в темной комнате без одеяла, под которым можно спрятаться с головой от пугающих открытий…»

Автобус тряхануло на кочке, и мысли мои рассыпались, как кубики с буквами и слогами, превращаясь в абракадабру.

«Тю, о чём это я?.. А ведь когда-то моими друзьями были Миссон и Караччиоли, – зевнул я, загадав сон про них

Молодой офицер французского флота и беглый доминиканский монах говорили, склонившись друг к другу и стараясь не повышать голоса. Впрочем, никто не обращал внимания на неторопливый разговор двух посетителей портового кабачка Марселя. Одеты они были скромно и заказывали исправно бутылку за бутылкой молодого флорентийского вина.

– Мне не терпится поскорей начать, – разгорячённый вином шептал молодой офицер, по виду типичный южанин, смуглый, с крупным носом и красивыми решительными чертами лица. – Разве теперь можно ждать? Надо действовать.

– Поменьше суеты и спешки, сын мой, – охлаждал его пыл монах, облачённый в ветхую, но аккуратно заштопанную рясу. Он носил итальянскую фамилию Караччиоли, был светлее и выше своего товарища, говорил глубоко и мягко, словно находил в словах редкую прелесть и вкус: – Надо быть рассудительнее и на время подчинить себя разуму, к чему спешить, persuasionis pienus cuncta fato agi* (исполнен убеждения всё движется судьбой) .

– Ждать – это не по мне. Только не это.

– Понимаю тебя, но нам нужен корабль.

– У нас будет целый флот!

– Тише-тише, пока нам нужен только один корабль.

– О господи, нет ничего проще.

– Как?

– Для начала мы…

– Подождите, Миссон, – прервал монах. – Мне кажется, следует перенести нашу беседу в другое место, лучше всего на свежий воздух.

– А что такое? – не понимал Миссон, подливая вино. – Чем здесь плохо?

– Уйдём отсюда, не зачем искушать судьбу. Поверьте, такие вещи лучше обсуждать укромно, подальше от общества. Сыновья Лойолы сидят в каждой таверне и суют нос в каждый разговор.

– Мгм, что ж, уйдём, – согласился Миссон, – только давай, прихватим пару бутылочек вина. Оно здесь отличное!

В старом городе, куда пришли заговорщики, вокруг старой гавани еще сохранились руины римских укреплений. Волнующие тени былой мощи великой империи сиротливо доживали свой век. Глядя на них, Миссон уселся на камень и откупорил бутылку.

– Знаешь, святой отец, – мечтательно улыбался он, – я бесконечно влюблён в жизнь. Смотрю на эти развалины и думаю: империи и города превращаются в пыль, цивилизации в легенды, люди кто во что горазд. Бесконечный поток времени почти не меняет правила этого мира, всегда чистое бежит от грязного, вечное от бренного, спокойное от суетного. Вот и мы бежим от этих городов в море, потому что ложь и мышиная возня претят нам. Так ведь?

– Бросьте, – отозвался Караччиоли. – Зачем эти разговоры?

– Не знаю, просто так подумалось.

– Поменьше думайте на пьяную голову, не искушайтесь, nescit vox missa reverti* (вылетевшее слово не знает возврата). И будьте осторожны. Объясните, что вы там придумали с кораблём?

– Всё очень просто, святой отец. Завтра я пристрою вас на наше судно, вы человек образованный, латынь знаете, врачуете неплохо, и, уверяю вас, понравитесь капитану. Через шесть дней мы отплываем к берегам Индии, и там, в открытом море, где-нибудь у острова святого Лаврентия, нам представится случай завладеть кораблём, в удачном исходе которого я не сомневаюсь, потому как знаю о нашей команде намного больше капитана. Давайте, выпьем за это.

– Пейте, я не хочу, – сказал Караччиоли.

Покачиваясь в такт набегавших волн, он что-то бормотал. Плащ чёрным парусом вздымался за его спиной.

– О чем вы там, святой отец? – позвал Миссон.

– Либертины.

– Что?

– Так в Римской империи называли вольноотпущенников, получавших вместо рабства свободу. Либер – так звали Вакха, когда он был ещё староитильским богом оплодотворения. Поэтому празднество в честь Вакха и Цереры в марте, когда юноши получали тоги в честь совершеннолетии, называлось Либералия… Либерталия…

– Мм, либералы-либерталы… непонятно,– промычал Миссон, больше занятый выпивкой, чем размышлениями друга. Будучи легким и беспечным человеком, он был уверен в скором свершении их планов и ни о чем другом и не думал.

Не прошло и четырех месяцев, как Миссон и Караччиоли захватили корабль, на котором плыли. Да и захватом это назвать, язык не поворачивался, команда сама с восторгом отдала судно. В море они встретили немало людей, сходных с ними по духу. Вскоре на Мадагаскаре, созданная ими республика Либерталия воплотила вечные идеи равенства и братства. В середине семнадцатого века это было единственное место на земле, где свободные граждане с радостью подчинились разумным законам и правилам. Бывшие пираты, забияки, игроки и выпивохи, согласились даже на запрет на игру в кости и пьяный кураж.

Существовать долго республика Либерталия не смогла, и обманом негодяев была уничтожена. Ложное донесение о богатых кораблях из Индии выманило мужское население в море, оставив на истребление их семьи и дома. История Либерталии быстро кончилась, оставив красивую легенду о честных пиратах. Не менее печально и то, что приблизительно в это же время была истреблена гигантская птица эпиорнис, во множестве обитавшая на острове. Связь тут есть наверняка…

Выходившие пассажиры разбудили меня уже в городе, когда я видел во сне высокую гордую птицу. Точно такой же сон в восемнадцатом веке смотрел граф Маврикий-Август Беневский, известный венгерский авантюрист, получивший монополию на колонизацию Мадагаскара. Он погиб во главе созданного им туземного отряда в стычке с французами в тот день, когда, узнав, что на острове нет ядовитых змей, объявил его одним из любимейших мест Бога.

Вечером за бутылкой вина я рассказал приятелю о Либерталии и гуттаперчевых пигмеях микеа, сделав увлекательный экскурс по истории открытия новых земель. Горячо обсуждая возможность отправиться в плавание, мы пришли к отличной идее: минуя мелкие речки, озера и заводи, спустить наш корабль в бескрайние просторы моря Бахуса и исследовать его загадочные горизонты.

«А что, очень мило совместить полезное с приятным, – подумал я. – Главное, не забывать о цели – исследование».

Следующим утром, не мешкая, начали оснащать судно. Сбережения друга и небольшое наследство, оставленное мне родственниками, помогли быстро собрать команду. В скором времени под всеми парусами, пьяные в стельку, мы отплыли в неизвестном направлении.

Придерживаясь соображений Гуго Гроция о свободном море, без всякого волнения за нашу судьбу мы отдались в руки винного бога. Нам были не нужны компасы и точные карты Мартина Вальдземюллера, не было даже надобности сверять точность курса по Финикийской звезде. Мы ни о чем не заботились, единственным нашим занятием было: sed praeter omnia bibendum quid!* (прежде всего выпьем!).

Хмельные волны неудержимо несли вперёд, упругий ветер добросовестно надувал парус, а мы пили вино, развлекая друг друга шутками. Безоблачное небо и яркое солнце не предвещали ничего дурного. Мы радовались, как дети, светлой лёгкости нашего продвижения. И хотя кому-то припомнилась трагическая судьба фрегата «Минерва», крушение «Дианы», после четырёх недель изнуряющей борьбы с бурями и землетрясениями, загадочная гибель тендера «Камчадал», а также необъяснимое исчезновение кораблей «Белла» и «Атланта», таинственные истории французского судна «Розали» и всем известной «Марии Селесты», это не омрачило нашего великолепного настроения. Какое отношение все эти корабли, свалившиеся в другое измерение, могли иметь к нам? Беззаботные, как мультяшки, мы уплывали вдаль на разноцветном кораблике.

Когда возник резонный вопрос: как далеко нас занесло? Никто ничего с уверенностью сказать не смог. Ответ явился сам. Посередине радужного простора нарисовался остров. Не дождавшись обеда, мы снарядили туда лодку. Вблизи остров оказался таким ярко-зелёным и свежим, что мы подумали, уж не тот самый ли это остров Бимини.

На поиски Бимини дал согласие испанский король Фердинанд Католик, после чего экспедиция, снаряжённая Хуан Понсе де Леоном, отправилась искать чудесный остров. А вернее, волшебный омолаживающий источник, находившийся там. Ходили легенды, что человек, окунувшийся в его воды, обретает второе рождение. И так некоторые прониклись идеей найти остров с омолаживающим родником, что половина команды, собранной сеньором де Леоном, состояла из тех, кому давно требовался капитальный ремонт. Все они устремились поправить пошатнувшееся здоровье, а кое-кто даже обрести потерянную в стычках с пиратами руку или ногу. Уж как они надеялись на чудо.

Да и сам Фердинанд Католик не раз потирал от удовольствия ручонки, ожидая во дворце помолодевших морячков. Может, даже и во сне он сладко причмокивал, предвкушая скорые чудеса, видя, как несут моряки большие бурдюки с волшебной влагой. А Фердинанду не терпится, и он прямо на глазах у честного народа, собравшегося по случаю счастливого возвращения экспедиции, обливается прямо из бурдюков, и враз молодеет. Подданные ликуют, жена тоже, Фердинанд правит еще лет сто…

Надо сказать, ничего эдакого не вышло. Долго не появлялась экспедиция сеньора де Леона, о них уже, как о живых, и не думали. И всё-таки, вернулись. В меньшем составе, потрёпанные и совсем не молодые, моряки своим видом весьма расстроили Фердинанда.

– Это что же получается, кортес ты эдакий, мавр тебя подери, – обиженно надув губы, сердито говорил Фердинанд седому, изрядно постаревшему Хуан Понсе, – обманул меня! Кто же вам позволил, вернуться ни с чем? Неужели страх растеряли за морем?! Ведь я, как никак, король ваш, архитектор всемирной империи, а не слабоумный сосед-простачок, которого можно надуть! Где вы шарились столько лет?! Где мой омолаживающий источник?

На что сеньор Понсе пал на колени и слёзно просил о прощении, повествуя о своих приключениях на землях Флориды. И не сносить бы ему головы, если бы не золото, привезённое из долгого плавания, да новые земли, приписанные теперь к и без того длинному титулу короля Испании.

– Что ж, золото – это хорошо, клянусь святой Эрмандадой, очень хорошо! За это спасибо, отец родной, нам монархам золотишко особенно нужно, – хитро улыбался Фердинанд Католик. – Конечно, расстроил меня, бесеррильо ты эдакий, с этой вечной юностью. Так хотелось еще подымить на этом свете над молодой женой… и на тебе кукиш… Но золотой! С ним тоже многое можно позволить, и земельки прибавилось. Далековато, конечно, но пригодятся.

Поулыбался Фердинанд и прибрал к рукам привезённое сеньором де Леоном, отправив его губернаторствовать на Бимини и Флориде. А вскоре Фердинанд и сам прибрался. То ли захворал, то ли по старости годы вышли.

Остров с омолаживающим источником вещь редкая, кому попало не встречается. И потому, как только наша лодка коснулась носом прибрежного песка, я первым прыгнул на берег. И тут же упал поражённый внезапным недугом, а вернее, неожиданным смятением мира вокруг. Небо свернулось в свиток, земля рассыпалась из-под ног крупным черным горохом.

Надобно заметить, что с первых дней плавания, видимо, в следствии одной из форм морской болезни, меня начали преследовать лёгкие галлюцинации. Всякие разные. Однажды, к смеху сказать, даже показалось, что я нахожусь в маленьком двухэтажном особнячке на берегу реки и в компании пятнадцати человек взахлёб упиваюсь плодово-ягодным вином. При этом галлюцинации мешались с реальным окружающим морским пейзажем, где плещутся волны, дует солоноватый ветер и хищная птица кричит, злясь на ускользающую рыбу, а над головой поскрипывают снасти и шумят паруса.