II

В доме директора собирались только аристократы, плебеи туда не допускались. То есть аристократы с Малиновской точки зрения. Графов, князей, министров, крупной руки банкиров вы бы не отыскали тут при всем усердии. Денежные и родовые привилегии оставались в стороне. Здесь собирались все люди на деловой подкладке, люди-практики. Один весь век провозился с фабричными и машинами, другой бессменно дежурил на железной дороге, третий ничего не читал, кроме разных смет и раскладок, четвертый скакал как угорелый по лесам, пятый весь ушел в интересы торгового мира. В свободное время сражались за карточным столом, сочиняли замысловатые обеды, длинные ужины или завтраки, а под конец вместо десерта подавались умные разговоры о труде и капитале. Газеты читались очень усердно, особенно запрещенные номера. Только пронесется слух, что прекращена розничная продажа той или другой газеты, сейчас же несколько экземпляров появляются в Малиновке, и пойдет ходить по рукам запретный плод. Даже дамы, случается, уткнут в ведомости свои миленькие носики и очень обижаются, когда не находят в статье ничего пикантного. Изредка кто-нибудь дерзнет одолеть целую книгу и вдруг ни с того ни с сего провозгласит, что я, мол, вот читал Васильчикова о самоуправлении или Кошелева – «Голос из земства». Потолкуют, подивятся, кстати, кого-нибудь выругают да и сыграют десять в червях. Конечно, были и тут люди азартные, читавшие не только Васильчикова, но и Бокля. Да ведь кто же не знает, что нет правила без исключения. Я вовсе не имею претензии подвести под одну мерку весь кружок: есть частности, которые нарушают гармонию целого, зато в общем фотография верна. И главное, никому не обидна. Кто из нас, читатель, не любит поиграть, позлословить, хорошенько пообедать? Всякий, я думаю; а на людях, говорят, и смерть красна. Что у одного человека называется слабостью, у всех вместе составляет не более как обычай. Если у меня рожа крива, то это грустно и главное – безобразно. Но если рожа крива у всех, то беда невелика: все соглашаются в один голос, что истинная красота в том и состоит, чтобы иметь нос, свороченный на сторону. Мир оказывается наполнен красавцами, и никто не в обиде. Пока я описываю малиновское общество вообще, малиновские аристократы только посмеиваются. Но что, если описать каждого отдельно? Попробуйте-ка расскажите, как одна дама утверждает, что ей 32 года, тогда как она родилась в 25 году, стало быть… и т. д. Как одна девица выучила четыре романса и без устали распевает их уж другой год. Как один господин терпеть не может домашних ссор и средним числом семь раз в неделю ругается с женой. Как одна барыня ненавидит сплетни, но зато весьма неравнодушна к сплетникам и очень приятно делит с ними время. Как один джентльмен любил выдавать чужие остроты за свои собственные и свои промахи за чужие. Расскажите все это, и вы увидите, какие будут последствия.

Любочкин дядя был, что называется, милый человек. Любил жить открыто, находился под башмаком у жены, дома ходил в парусинном пальто и не снимал его даже для гостей. На лице никаких особенных примет не имел, а по характеру за ним знали две странности. Во-первых, он очень уважал греческий язык (может быть, именно потому, что не имел о нем ни малейшего понятия), и, во-вторых, за картами он всегда сердился, даже когда выигрывал. Близкие родственники никогда не садились играть с ним, потому что это значило наверное проглотить дурака, осла или болвана. Хозяйка дома тоже до крайности гостеприимна. Но у нее странная манера выражать свое радушие. Она почему-то уверена, что гости ее тогда только будут счастливы, когда она всех их усадит полукругом в гостиной и заведет общий разговор. Гости были, по-видимому, другого мнения. Догадываясь об ее злостном намерении, они всячески старались разбежаться по разным углам и даже, если можно, по разным комнатам. Под конец вечера оказывалось всегда, что усилия их увенчались успехом. Хозяйка с отчаянием смотрела, как пустеют около нее кресла, и, как утопающий хватается за соломинку, так она хваталась за какую-нибудь несчастную жертву и не выпускала ее до тех пор, пока не переговорит обо всех материях важных и неважных. Жертва молчала, изредка вставляла свое словечко и с тоской ожидала, когда же это доложат, что чай готов или ужинать подано.

Ради приезда брата и племянницы у директора устроился маленький вечер. Часов около семи дисциплина еще не нарушалась. Гости сидели полукругом в гостиной и пытались поддержать разговор. Хозяйка неслась на всех парах: рассказывала про зубную боль, про боль под ложечкой, про покойника отца, про покойницу матушку и грозила пуститься в толки о сновидениях, когда произнесли роковую фразу: чай готов. Все вздохнули свободно, а всех свободнее сама героиня празднества – Любочка. Ей нужно было собрать все свое родственное уважение, чтобы выдержать пытку до конца и не попросить тетку замолчать. Зато уж только что та переступила за порог, как эта затрещала. Но разница была большая. Во-первых, она не держала гостей за шиворот и не только не мешала, но даже поощряла их желание устроиться как-нибудь поуютнее. Во-вторых, она была молода и, стало быть, для некоторых очень привлекательна. Необыкновенная свежесть – это единственный комплимент, который ей можно было сделать, но и этим она уже очень много выигрывала. Шиньон, взлетевший на самую макушку, и высокие каблуки делали ее гораздо выше, чем она была на самом деле. Ее небольшие глазки с красными жилками беспрестанно щурились и закрывались. Она каждую минуту как будто ожидала чего-то очень приятного. Безукоризненный туалет ее бросался в глаза именно безукоризненностью. Кружевца, бархатки, медальон – все это было так на своем месте, что, казалось, сдвинуть еще на полвершок – и гармония пропадет. Кто бы подумал, глядя на этот туалет, что Любочка была барышня очень либеральная, что она любила говорить о свободе труда, о свободе женщин, о свободе совести – одним словом, о свободе поголовной. Не говоря уже о том, что она бывала во всевозможных клубах и театрах (там бывают все), она ездила на земские собрания и в окружной суд. Она являлась всюду, куда только женщине можно было показать нос: на лекции, на женские курсы, на заседания разных обществ и, как девица не совсем еще развращенная, всюду таскала за собой отца. Папенька этот сильно грешил против второй заповеди, потому что сотворил себе из дочки кумира и только что не клал ему земных поклонов. Такой же добродушный, как и брат, и он тоже всю жизнь был обречен испытывать прелесть женской туфельки. В юности он боготворил всех женщин вообще, потом перенес обожание на жену и, наконец, на дочь. Покойница, вероятно, с того света радовалась, глядя, как родное детище пошло по ее стопам. Только что бразды правления выпали из рук матушки, как дочка подхватила их и не дала даже старику почувствовать всей прелести свободы. Одна только льгота была дана ему – это позволение трунить над затеями дочки, смеяться над ними сколько душе угодно, но никак не противоречить… Старик и пользовался этим правом без зазрения совести. Таскаясь за дочкою по земским собраниям и окружным судам, он трунил и над собой, и над нею, и над ближними елико возможно. Наедине Любочка даже не находила нужным вступать с ним в состязание, но при посторонних любила щегольнуть красноречием и пускалась в спор. Целый фейерверк модных слов сыпался на голову отца, а тот продолжал себе подтрунивать как ни в чем не бывало.

На этот раз старика не оказалось в гостиной. Он ушел в чайную и там около самовара, в самом покойном кресле и в своем неизменном тулупчике на собачьем меху, дремал в ожидании карт. А дочка его в это время была счастлива. Она ходила с Жоржинькой по зале и вела с ним интимный разговор. Дружба их быстро подвигалась вперед, особенно если принять во внимание, что первое знакомство было сделано только накануне. Жоржинька уже входил во вкус и принимал по временам свирепое выражение. Это значило, что он увлекался. Вспомнив, впрочем, что разговаривает с девицей, спешил состряпать улыбку.

– К несчастию, мы не понимаем, – ораторствовала Любочка, – что нам нужно единодушие, как можно больше единодушия. Вы согласитесь, что же может сделать одна какая-нибудь единица среди общества, которое ей не сочувствует? Например, если бы я выдумала сделаться чиновником, стали бы вы мне сочувствовать?

Жоржинька соображал, что, в самом деле, надо ли ей сочувствовать или нет, и старался представить себе Любочку в мундире. Но та уже летела дальше, не дожидаясь ответа:

– Впрочем, нет! Чиновник, администратор – это уже отжившие понятия. Может быть, они необходимы, я не знаю, но, во всяком случае, они уж свою прелесть потеряли. Возьмем что-нибудь более живое. Доктор, например. Вы, надеюсь, ничего не имеете против того, чтобы женщина была доктором?

Вопрос был сделан таким тоном, дескать, «посмей только отказаться». Жоржинька понял и объявил, что он ровно ничего не имеет против этого.

– Ну хорошо, вы – положим! Вы человек развитой. Но, боже мой, сколько же у нас людей, которые знать ничего не хотят. Пусть остается женщина по-прежнему стряпухой, нянькой, пожалуй, кокеткой, но, чтобы у нее явились какие-нибудь человеческие стремления – боже сохрани! Вы скажете мне, что все это избитые места. Но что ж делать? Есть вещи, которые имеют для нас всегда прелесть новизны.

Жоржинька рассматривал ее фигуру и думал, как бы возобновить поскорее давивший разговор о чувствах. (Утром они только было пустились в психологические тонкости, но завтрак помешал.)

– Женщина, – храбро начал Жоржинька, – по-моему, в известных отношениях выше мужчины, а в известных отношениях ниже.

«Сейчас сведу речь на кротость, самоотвержение, а там уж и до нежных чувств недалеко», – думал он, но не тут-то было.

Любочка мастерски работала языком:

– Это каким образом? Разве естественные науки не доказали нам двадцать раз, что между устройством женского и мужского мозга разницы никакой не найдено?

«Ну уж это ты, сударыня, врешь», – подумал Жоржинька, а вслух прибавил:

– Это, конечно, так. По уму никто не ставит женщину ниже. Но все же есть некоторые оттенки. Есть свойства, которые принадлежат только женщине. Ее делают гораздо привлекательнее мягкость и уступчивость, чем суровая, неуклюжая воля.

Тут он истощил весь свой запас приличных и красивых слов в полной уверенности, что попал, наконец, на свой конек. Но Любочка помчалась совсем в другую сторону. Она заговорила о непреклонной воле, о твердом характере и о том, что ничто, по ее мнению, так женщину не украшает, как именно эти качества.

Скоро явилась и Клавдия с братом. Приятельница приняла ее с распростертыми объятиями и повела представлять родственникам. Потом, по обыкновению, увлекла ее в сторону и пошли рекомендации.