Глава 3: “Он”

Лондонская ночь окутала скромный дом Анастасии Зиновьевой своим плотным, холодным покрывалом. За окном, задрапированным тяжёлыми бархатными шторами, слышался лишь приглушённый шум дальних карет и редкий скрип уличных фонарей, раскачивающихся на ветру. Внутри, в небольшой, но уютной гостиной, служившей Анастасии кабинетом, горела единственная керосиновая лампа, отбрасывая на стены мерцающие тени, которые плясали в такт её тревожным мыслям. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахами старых книг, застывшего воска и горечи свежей чернильницы.

Анастасия сидела за своим письменным столом, на котором беспорядочно были разложены её скромные «улики». Её кудрявые светлые волосы, цвета пшеницы, были растрёпаны, несколько прядей упали на высокий лоб, а серые глаза, обычно пылающие острым интеллектом, сейчас были затуманены усталостью и глубокой скорбью. Однако, несмотря на горе, в её взгляде читалась стальная, непоколебимая решимость. Утрата Натальи была слишком свежей, слишком болезненной, чтобы дать себе расслабиться в объятиях отчаяния. Нет, сейчас не время для слёз. Сейчас время для поиска ответов.

Перед ней на столе лежали: тонкая цепочка из тёмного металла, найденная на сцене; два листа бумаги с зловещими стихами; тщательно сделанная ею зарисовка элегантного футляра с французской помадой; набросок изящного флакона духов “Ночной цветок”; маленький носовой платок, бережно завернутый вокруг крошечного осколка зеркала из гримёрной; и, самое главное, её собственные, спешно написанные заметки о круглой метке на шее Натальи, о грязных кружках в её квартире, о языке цветов. Все эти разрозненные детали, словно осколки разбитого зеркала, лежали перед ней, ожидая, пока она соберёт их в единую, страшную картину.

Анастасия встала, её шаги были неслышны. Она подошла к большой пробковой доске, которую когда-то привезла из Парижа и которая служила ей для организации расследований. С помощью маленьких стальных булавок она методично стала прикреплять к ней свои записки.

"МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ: Театр 'Афина', сцена. Отсутствие следов борьбы, кроме минимальных. Идеальная чистота."

"ОРУДИЕ УБИЙСТВА: Перерезано горло. Аккуратный, точный разрез. Иглацарапина на шее - метка?" "УЛИКИ:

Цепочка: Тёмный металл, незнакомый узор. Не Натальино. Принадлежала убийце?

Стихи (2): Таинственный автор. Почерк не Натальи. Намеки на 'старый дом', 'кровь предков', 'старую печать'.

Помада (французская): Дорогая. Подарок.

Духи “Ночной цветок”: Дорогие. Подарок.

Букет цветов: Незабудки + Гиацинты = 'Не забывай меня' + 'Трагическое прошлое'. Послание мне.

Кружки: Две, грязные. Кто-то пил чай с Натальей до её визита ко мне. Зеркало: Разбито в гримерной. Следы борьбы? Или злости?"

Она сделала шаг назад, оглядывая свою импровизированную карту преступления. Булавки мерцали в тусклом свете лампы, словно маленькие звезды в бесконечной, тёмной вселенной её горя.

"Так мало," — прошептала она в пустоту. — "Так мало зацепок. И так много вопросов."

Её взгляд снова упал на стихи. Она взяла первый листок, который нашла в нотной тетради Натальи, и прочитала вслух, медленно, пытаясь уловить каждый оттенок смысла:

“В тени забытых лет, где пепел снов хранит, Таится истина, что время не простит. Кровь предков призовёт, раскроет тайны мрак, И старый, чёрный знак укажет верный шаг. Небесный свод молчит, но звёзды шепчут вновь, О мести праведной, о проклятой любви.

И в час, когда луна окрасит мир в багрец,

Судьба возьмёт своё, оплавится свинец.”

Анастасия провела пальцем по строкам. "Кровь предков". "Старый, чёрный знак". Это не было обычной лирикой. Это было зашифрованное послание. Наталья пыталась сообщить ей, что убийство связано не с её личной жизнью, а с их общим, тёмным прошлым. С тайной, которая преследовала Зиновьевых со времён их бегства из России, с той самой трагедии, которая лишила их родителей.

Она взяла второй стих:

“Как тень скользнёт за грань, не зная берегов, Так ложь плетёт свой путь, из тысячи оков.

И старый дом молчит, храня свои грехи, В его стенах живут забытые стихи.

*Но кровь не обмануть, она заговорит,

И старая печать, что сердце бередит,

Раскроется для тех, кто ищет свет во мгле,

Чтоб правда вознеслась на огненном крыле.”

"Старый дом молчит, храня свои грехи." "Старая печать". Это было ещё более конкретно. "Старый дом" мог быть их родовым имением в России, о котором Анастасия почти ничего не помнила. "Старая печать" – это нечто, что запечатывало тайну. Или клеймо. Или символ.

Её голова раскалывалась. Столько намёков, но ни одной конкретной нити. К кому обратиться? На кого падает подозрение? Наталья была так загадочна в последнее время, так замкнута. Она не делилась своими переживаниями, своей новой, богатой жизнью, о которой Анастасия узнала только сейчас.

"Мэй," — внезапно пронзила её мысль. — "Мэй должна знать. Она была ближайшей подругой Натальи в театре. Если кто-то приходил к Наталье, если кто-то дарил ей подарки, Мэй могла это видеть."

Это была единственная логическая зацепка. Единственная нить, которую можно было вытянуть из клубка.

Усталость накатила на неё тяжёлой волной. Глаза жгло. Мышцы болели от напряжения. Анастасия решила, что дальнейшие размышления сейчас бесполезны. Её разум был перегружен. Она погасила лампу, и комната погрузилась в полную темноту. На ощупь добралась до кровати. Сон был беспокойным, полным обрывков образов: мёртвая Наталья на сцене, зловещие стихи, неясные силуэты. Она жаждала утра, жаждала момента, когда сможет вновь начать действовать.

Утро принесло не долгожданное облегчение. Промозглый туман, характерный для Лондона, начал рассеиваться, открывая взору бледное, но настойчивое солнце. На мощёных улицах уже слышались привычные звуки: скрип телег, цокот копыт, далёкие крики разносчиков газет.

Когда Анастасия вышла из дома, её внешний вид был безупречен, несмотря на бессонную ночь. Тёмное шерстяное платье, строгий плащ и перчатки скрывали её внутреннюю боль и усталость. Её лицо было бледным, но выражение на нём было непроницаемым, как у опытного игрока в шахматы.

У её двери, как и ожидалось, стоял Бенджамин Эверетт. Его высокий, стройный силуэт выделялся на фоне утреннего света. Он был одет в тёмный, безукоризненно сшитый сюртук, его волнистые тёмно-каштановые волосы, цвета полированного ореха, были аккуратно уложены. Острые черты лица Бена, его правильный нос и высокие скулы, придавали ему благородный вид, но его глубокие карие глаза были полны сочувствия, когда он увидел Анастасию.

— Доброе утро, Анастасия, — произнёс он, его голос был низким и тёплым. — Как вы себя чувствуете?

— Насколько это возможно, Бен, — ответила она, её голос был ровным, без единой дрожи. — Вы пришли вовремя.

— Я не мог оставить вас в такой момент. Я же обещал помочь.

Анастасия кивнула. Её отношения с Беном были построены на взаимном уважении и доверии. Он был одним из немногих, кто не смотрел на неё как на "эксцентричную даму", а видел в ней проницательного детектива.

Они вместе направились к театру. Улицы оживали, но в их разговоре царила почти полная тишина. Лишь изредка Бен бросал на Анастасию обеспокоенные взгляды. Он чувствовал её внутреннее напряжение, её невидимую борьбу с горем, но уважал её потребность в молчании.

Театр "Афина" теперь был оцеплен. Полицейские, хоть и менее многочисленные, чем вчера, всё ещё дежурили у входа. Анастасия показала им свои документы и, указав на Бена как на своего сопровождающего, прошла внутрь. Запах крови, хотя и выветрившийся, всё ещё чувствовался, смешиваясь с запахом дезинфицирующих средств, которыми пытались отмыть сцену.

Они прошли прямо к гримёрным. Мэй, молодая девушка, смуглая, с большими карими глазами и копной чёрных волос, сидела на низеньком пуфике в одной из гримёрных, тихо всхлипывая. Она была младше Натальи на пару лет, но была её самой близкой подругой в труппе. Её хрупкие плечи дрожали, а на столике перед ней лежали комки мокрого платка.

— Мэй, — тихо позвала Анастасия.

Девушка вздрогнула и подняла заплаканное лицо. Увидев Анастасию, она издала приглушённый стон и бросилась ей в объятия, рыдая.

— О, мисс Зиновьева! Я… я не могу поверить! Наталья… она была такой… такой чудесной!

Анастасия крепко обняла её, поглаживая по голове. Это был единственный момент за всё это время, когда она позволила себе проявить эмоции, утешая когото другого.