– Посещал школьный кружок.

– Шоферские права имеешь?

– Нет…

– Что ты будешь делать тогда в бригаде? – собеседник Максима с разочарованным видом потер лысину.

Откуда Максиму знать, какая там, в старательской их бригаде, подошла бы для него работа.

– Не знаю.

– Лопатой грести золото сможешь? – с необыкновенно серьезной миной спросил Картуз-набекрень.

– Лопатой?

Ну да, лопатой. Вот такой большой и широкой, захватистой. – Широко растопырил руки, показывая размеры предполагаемой лопаты, затем, – как надо ею грести. – Вот так, вот так! Именно золото и только золото! Сможешь, а?

– Сумею…

Зрители, довольные бесплатным представлением, опять дружно загоготали.

– Умерь свою прыть, Тетерин. Дай с человеком путем поговорить, – неприязненно покосился Лысый на самозваного шута. – Нам не хватает еще двух. Может быть, его… Как зовут?

Лицо Максима, понявшего наконец, что Картуз-набекрень его тут сейчас просто разыгрывал, запылало. Он еле выдавил из себя:

– Белов.

– Может быть, этого Белова нам стоит принять к себе? Весьма сомнительно, чтобы готовый старатель сам заявился к нам без особого приглашения, а время идет. Что скажете?

Подле Лысого сидел, откинувшись к стене, худощавый, но, похоже, весь свитый из жгутов тугих мускулов мужчина, кавказец по внешнему облику, с досиня выбритым лицом и горящими черными глазами. Выплюнув дотлевший окурок, повелительно обратился к Максиму:

– Сними тужурку!

Опасаясь очередного розыгрыша, тот не шевельнулся, растерянно заморгал.

– Сними, – кивнул Лысый.

– Ух и ах! – опять поспешил обскакать всех Картуз-набекрень. – Я же говорил: детсад!

– Покажи мускулы, – продолжал распоряжаться кавказец. – Засучи рукава!

Максим чуть приподнялся, но тут же сел обратно. Где-то он читал, что в старину крестьяне, покупая на базаре лошадь, – вот так же старательно и обстоятельно оглядывали, общупывали, испытывали ее. Теперь ему прикажут открыть рот.

– Ну-ка, Чуб, пощупай!

Старообразный старатель с морщинистым лицом, сутулясь, подошел к Максиму и через рубашку небрежно, но цепко сжал его руку.

– Ничего нету. Одна вода.

– Если не можешь управиться на технике, должен хоть обладать крепкими мышцами, – почти без акцента высказал свое мнение кавказец. – Не так ли?

– Так, так! – подтвердили артельщики.

– Ну, вот так, сам все слыхал, товарищ Белов, – Лысый опустил глаза.

С курткой под мышкой, багровый от стыда и позора, Максим не помнил, как очутился на улице…

День прошел в напрасных поисках работы. Всюду, куда он ни обращался, в его услугах не нуждались. Подсобным рабочим в магазине не захотел стать он сам.

В гостиницу приплелся поздно вечером.

– Ну что? – встретила его тетя Нюра.

– Н-нет…

– У Журбы не был?

Не зная, кто такой Журба, Максим посмотрел на нее вопросительно.

– Да у бригадира старателей, на Набережной.

– А-а, это у Лысого, что ли? – машинально провел ладонью по макушке. – Был.

– Что он говорит?

– Им требуется бульдозерист или механик.

– А в простом рабочем они разве не нуждаются?

– Говорят, у меня мускулов маловато, – смутившись, вынужден был признаться.

– Ну и что?

Максим с деланно-беззаботным видом неопределенно махнул рукой.

– Ладно, иди умойся и прочее. В седьмой комнате койка освободилась. Твой рюкзак уже отнесла туда. Есть будешь?

– Спасибо, тетя Нюра. Только что поел в столовой. – На этот раз не обманывал.

– Ладно, иди спи. Утром заходь ко мне чай пить.

…За утренней трапезой состоялся следующий решивший судьбу Максима разговор.

– Максимушка, куда ты хочешь устроиться на работу? – Этот вопрос тетя Нюра задавала ему и в первый раз, но почему-то задала и теперь.

– Мыть золото.

– А чего не работать тут, в поселке?

– Нет, тетя Нюра! – замотал головой.

– Как будто там тебя так и ждут не дождутся! Как же: сам Максим Белов из Москвы!

– Хоть и не ждут…

– Ну, тогда вот что, милай, – выложила на стол мощные ручищи. – Сейчас сходим вдвоем!

– Эт-то к-куда? – чуть не поперхнулся.

– К Журбе.

– Что вы, нельзя… Тетя Нюра, лучше я сам!.. Я сам!..

– Не шуми! – Нажав тяжкой рукой на плечо, усадила пытавшегося было вскочить Максима. – Тебе же отказали. А мне не откажут! Пусть только попробуют!

– Тетя Нюра!..

– Кончил еду? – Она решительно сняла передник, кинула его за ширму и, крикнув куда-то в глубину коридора – Глаша! А, Гла-ша! Я скоро вернусь! – легонько подтолкнула Максима, решившего ни за что не идти. – Шагай давай!

Скрепя сердце пришлось плестись. «Ладно, перетерплю несколько позорных минут. Все равно же прогонят», – и успокоился. Лишь бы «казнь» совершилась как можно скорей.

Выйдя на Набережную улицу, тетя Нюра вдруг остановилась и грузно повернулась к понурому спутнику.

– Сынок, дай слово, что будешь работать хорошо – на совесть. Ну?

– Честное слово!

…На Набережной, 28, народу набилось гораздо больше вчерашнего. Если вчера табачный дым ходил облачком, сегодня стоял коромыслом. Вчера больше помалкивали (смурное настроение разрядило появление Максима), нынче каждый говорил что-нибудь, хоть бы и не рассчитывая быть услышанным, – гвалт несусветный.

В первое мгновение сама тетя Нюра, похоже, не то чтобы растерялась, но слегка смутилась. Тут же решительно передвинула пестрый платок к затылку, глубоко вздохнула и, как бульдозер, не церемонясь, растолкала-разбросала ближнюю кучку людей, направилась к столику.

– Здравствуйте, Никодим Егорович!

– Доброе утро, Анна Петровна! – Журба погладил лысину. Такая уж у него была привычка. Даже когда разговаривал с женщиной.

– Что за кавардак у вас такой? Устроили чемпионат: кто кого переорет, да?

Вчерашний кавказец играючи сдернул с табуретки кого-то в замызганной телогрейке, легко, как пушинку, перенес табуретку по воздуху:

– Пожалуйста, тетя Нюра!

– Спасибо, Гурамушка!

– Нам вот-вот надо подавать на участок. А тут что ни день, прорех все прибавляется. Вот и судим-рядим, спорим, кричим… – то ли объясняя, то ли жалуясь, то ли прося какого-нибудь совета, выговорился Журба и забуксовал.

– А я к вам привела нового работника, – обернулась тетя Нюра к двери, отыскивая в сизом тумане своего протеже. Он за это время, казалось, уменьшился в росте, еще больше похудел, глядел и вовсе затравленно. Ни дать ни взять – волчонок. – Поди-ка сюда поближе. Ну, давай…

Готовый провалиться сквозь землю, Максим сделал шаг вперед, выпутываясь из тумана.

– Вот он!

– Тю-ю-у! – присвистнув, подскочил на полу Картуз-набекрень. – Я еще вчера говорил: он из детсада. Вчера был один, сегодня явился с няней! – Приплясывая на карачках, снизу вверх поглядывал на лицо «работника». – А где твоя соска? Неужели обронил?

Тетя Нюра – в одну секунду в ней проснулась дикая кошка! – взлетела на ноги и молниеносно сдернула с кудлатой головы покусившегося на ее дитя картуз. Кое-кто не удивился бы, – появись у нее острые когти и завопи она пронзительным страшным голосом.

Обидчик плюхнулся на пол.

Возможно, это поубавило пылу-жару, клокотавшего в необъятной от любви и нежности груди, инцидент разрешился словом:

– Ха, Тетеря, на этот раз ты примазался тут? – Грузно поворотилась, снова превратившись в глыбоподобную хозяйку «Го… с… н… цы». – Никодим Егорович, и на ружейный выстрел не подпускайте этого человечишку к себе!

– Он дал зарок, – объяснил Журба. – Тетерин, повтори тете Нюре свои слова.

– Я дал зарок, – покорно, но и не без тайной гордыни подтвердил «человечишко»; после чего как по писаному отбил клятву – Ни единой капельки больше! Абсолютно и бесповоротно! – низко склонил голову, точно подставил крепкую напряженную шею. Однако в полной уверенности, что меч не поднимется и тем более не опустится.

– Какой у него зарок? Слово такого алконавта подобно пене в горшке: сейчас – была, через миг – нету! – Отброшенный брезгливой рукой картуз полетел куда-то в угол. – Иди, иди прочь! Он тут еще балагурит, клоуна из себя корчит!..

– Потише, тетя Нюра, потише… – Названный алконавтом и клоуном заговорил было с оскорбленным гонором и как будто с вызовом – Осенью вот меня увидишь!.. – Но, прерванный резким взмахом руки тети Нюры, снова готовой обратиться в нечто, что было бы пострашнее дикой кошки, от греха подальше юркнул в гущу старателей, многие из коих блудливо опустили или егозили глазами. Почти каждый имел шанс попасть на ядовитый язык праведницы. «У-у, Тетеря, лучше бы и не вылезал при этой…» – без особой злобы подумал кто-то из них и притворился невидимкой, затаив дыхание.

Но было поздно. Грозная и насмешливая тетя Нюра медленно и внимательным, прожигающим до самых печенок взором обвела увядшие и скукожившиеся физиономии (иные стояли с закрытыми очами) бравых старателей. Ее словно тряхнуло. Так, наверное, заколыхалась бы гора, ощутив подземный толчок.

– Ба-а! Знакомые все лица! Вот уж не ожидала, что вы, Никодим Егорович, с вашим-то опытом и знанием людей, наберете себе в бригаду этих прожженных хлюстов! И с этакой гвардией небось рассчитываете горы свернуть?

«Гвардия» погибала под испепеляющим взглядом противника, но не сдавалась.

– Людей не хватает, – отвечал уступчиво Журба. – Где в самый разгар сезона я откопаю стоящих? Пришлось брать этих.

– А вот? – тетя Нюра жестом, не без скрытого величия, показала пальцем на трепещущего от ужаса и сгорбившегося от готовящегося ему унижения студента. – Он что, не работник? – Язвительная молния блеснула в ее голосе. – Человек специально! приехал из самой Москвы! чтобы работать на золоте. Чем, интересно, он не подошел вам? А-а?! Не тем ли, что не пьет?

– У него нет никакой специальности! – пискнул кто-то, самый отважный, из-за спин стоящих «вольно» золотодобытчиков.

– У него нет специальности, – на этот раз Журба почему-то погладил не лысину, а потер подбородок, – Да и не выдержит он нашей работы.

– Где уж овладеть вашей специальностью! Разве человек с высшим образованием способен научиться тому, что умеет делать хотя бы этот Тетеря?

О язва! Назвала одного Виктора Александровича Тетерина, а ужалила в самую душу многих. Старатели начали переминаться с ноги на ногу. Да и Журба без особой надобности поскреб за ухом.

Между тем тетя Нюра как ни в чем не бывало и, вовсе не рассчитывая на такой эффект своих горьких слов, продолжала:

– Молодой же парень, выдержит и физическую нагрузку! Конечно, ему придется нелегко, даже просто тяжело, но он это выдержит! Уж в бега-то не ударится. Я научилась разбираться, кто чего стоит. Вот теперь каждого из вас я вижу насквозь и знаю, кто на что способен, уж вы мне поверьте. В Максима поверьте, Никодим Егорович! Я за него ручаюсь.

– Что решим? – Журба оглядел свою бригаду.

Старатели как заведенные продолжали молча перетоптываться.

– Слушайте все внимательно: я за него ручаюсь! Убежит – весь позор падет на меня!

– Принять! – гортанно заклекотал кавказец.

– Кто против? – Журба поднял тяжелые глаза.

– Нет… нет… – оживая, обретали дар речи окаменевшие было старатели. – Если уж сама тетя Нюра ручается за него… О чем тут и говорить?.. Принять… – Забухтели облегченно и радостно.

– Пусть свою соску оставит у тети Нюры, – не утерпела кольнуть и на этот раз вынырнувшая из темноты и, видимо, забывшая преподанный ей суровый урок нерадивая голова забулдыги и клоуна Тетерина. – Соску! Ха-ха!

Смешливых на этот раз не отыскалось. И не из страха пред тети Нюриным гневом. Строги были лица. Почти у всех просветлели. Куда подевался малоуважаемый сброд? Готовый к великим трудовым свершениям и даже подвигам, коллектив находился с этой минуты в прокуренной комнате. Спаяло всех и каждого свершившееся на глазах благородное деяние, которому они были не только посторонними свидетелями. Оно состоялось и при их непосредственном участии.

– Как у тебя фамилия?

– Белов. Максим.

– На, заполняй вот анкету. Садись вон туда и слушай. У нас разговору еще – семь верст до небес и все лесом.

– Спасибо, Никодим Егорович! – Тетя Нюра поднялась, поворотилась к старателям и отвесила всем поклон. – Спасибо вам всем. Пусть вам хорошо старается и удача не минует вас! – Разогнула тяжелый стан свой, широким жестом передвинула платок с затылка на обычное место.