После моего восторженного кивка он шагнул в сторону, пропуская меня, и двинулся по коридору, его руки свободно покачивались вдоль туловища. Я едва доросла ему до пояса и делала три шага, пока он делал один, но внутри себя с каждым шагом становилась все выше и выше: через двор, на соколятню, вперед и вперед, и когда мы вместе с сидящим на отцовской руке соколом достигли мыса, я думала, что вот-вот начну задевать небеса макушкой.

Моим отцом был Горлойс, герцог Корнуолльский. Сам он родился здесь, но его предки происходили из Ирландии. Это были древние гэльские вожди, которые отпугнули добравшихся до их берегов римлян и, как гласит молва, произошли от великанов.

Он познакомился с матушкой вскоре после того, как унаследовал титул и направил свои знамена на помощь ее отцу. Они являли собой разительный контраст: он – бывалый черноволосый воин, она – миниатюрная валлийская принцесса на десять лет моложе, вся светлая и нежная, как майский денек. Но он попросил руки Игрейны, ее отец дал согласие, и это стало хорошей партией для них обоих.

Они поженились в Кардигане и немедленно вернулись в Корнуолл, где отец поселился в своем любимом месте – на живописном острове Тинтагель и перестроил тамошнюю крепость в замок, самый большой и самый удобный из всех принадлежавших ему. Отец очень гордился этим замком, который отличался не только роскошным декором, витражами и резьбой, но и был настоящим дворцом-твердыней – под стать новой герцогине. Матушка всегда говорила, что даже пожелать не могла лучшего свадебного подарка.

И пусть нам принадлежали также другие замки и поместья, но именно там, в продуваемом всеми ветрами, пропитанном солью прибежище, которое выстроил для нас отец, мы проводили бо́льшую часть нашей жизни.

На этом мысе, где над головой кричали чайки-моевки, а в воздухе стоял сладкий запах водорослей, выгоравших под корнуолльским солнцем поздней весны, я чувствовала себя как дома. Я не смела даже предположить, что подобный трюк пройдет еще хоть раз, однако отец с тех пор частенько звал меня с собой, отказываясь от возможности хоть недолго отдохнуть в одиночестве, ради возможности научить меня приемам обращения с птицами.

У меня вошло в привычку искать отца по утрам, пока однажды утром я не пришла в Зал совета и не узнала, что они с матушкой отбыли в спешке еще несколько часов назад.

– Они поехали на север, в Кардуэль, – объяснила Гвеннол. – Ко двору верховного короля.

– Опять? – удивилась я, потому что родители уже были там на Адвент, едва успев вернуться к празднованию Рождества.

– Какая несправедливость! – пожаловалась Моргауза. – Матушка клялась, что в следующий раз представит меня ко двору.

– Лучше б они и правда ее взяли, – сказала Элейн, заставив меня хихикнуть.

– Мир, девочки мои, – Гвеннол встала, чмокнула каждую из нас в лоб, и даже Моргауза с деланой неохотой наклонилась вперед под ее поцелуй. – Они скоро вернутся, самое большее – через восемь недель. Мы встретимся с ними в замке Доре на день святого Сузина.

Однако родители вернулись гораздо раньше, копыта их взмыленных лошадей прогрохотали по двору Тинтагеля, а лица рыцарей свиты были мрачными и усталыми. Они явно не пробыли в Кардуэле и пары дней, прежде чем пуститься в долгий обратный путь. Даже золотое сияние матушки, казалось, потускнело, когда она с нами поздоровалась, да и потом они с отцом держались как-то особняком – появлялись только за столом, ненадолго, выглядели нерадостно, будто привезли с собой темную тучу, которая теперь нависла над всеми нами.

Как-то раз знойным днем я брела по галерее к Южной башне, подставляя разгоряченную кожу ветерку из амбразур, когда услышала из-за угла голос отца, тихий, настойчивый.

– Оставайся в Тинтагеле, – говорил он, – с детьми и со своими дамами. Тут вы будете в безопасности под защитой десяти рыцарей. Это наша лучшая крепость. Она выдержит любую осаду.

– А куда отправишься ты? – Голос матушки дрогнул, в нем послышалась нотка страха, которая сразу заставила меня навострить ушки. – Мы же должны держаться вместе, правда?

– Я не могу так рисковать. Я поеду в Димилиок – из всех наших владений только его помимо Тинтагеля мы можем надеяться удержать. Если я смогу завлечь туда Утера Пендрагона и там разбить его… – Он тяжело вздохнул, шаркнул ногой по полу. – Это единственный выход.

Они помолчали, а я ждала, прислушиваясь к обманчивому спокойствию.

– Горлойс, – сказала матушка. Никогда в жизни я не слышала, чтобы она звала его просто по имени, и странная, запредельная интимность, прозвучавшая в этом обращении, отвлекла меня, не дав ощутить весь ужас тех слов, которые она затем произнесла, – ты так же хорошо, как я, знаешь, что это не единственный выход. Война началась из-за меня, это меня он хочет. Я… я могу спасти Корнуолл.

– Боже милостивый, Игрейна! В этой войне нет твоей вины, и не тебе нести этот крест. Этот тип, наш так называемый король, этот безбожник, хищный волк… – Голос отца стал ниже, он звучал гневно, отчаянно, с хрипом вырываясь из горла. – Дражайшая моя, славная женушка, я скорее позволю ему сжечь десять Корнуоллов, чем допущу, чтобы ты хоть раз увидела его снова, не говоря уже о том, чтобы… – Он издал еще один хриплый вздох. – Ему нас не одолеть. Тинтагель не сдастся, и я тоже, клянусь тебе в этом.

В ответ матушка издала лишь всхлип, приглушенный, но пробирающий до костей и такой безнадежный, что его звук завибрировал у меня в черепе.

– Любовь моя, – отец вновь вернулся к тихому, успокаивающему тону. Перед моим мысленным взором возникла картина, как он касается матушкиной щеки ладонью надежной, сильной руки, привыкшей нести на себе сокола или сжимать меч, – останься в Тинтагеле, береги наших дочерей, и я вернусь к тебе, или пусть меня заберет дьявол.

– Пожалуйста, никогда так не шути! – воскликнула матушка, и я представила, как она торопливо перекрестилась. Но ее голос зазвучал свободнее, и отец рассмеялся в ответ, ветер подхватил отголоски его уверенности и унес в море за моей спиной, прежде чем я повернулась и убежала прочь на дрожащих ногах.

Отец снова позвал меня через несколько дней. Мы взяли Иезавель и отправились на мыс. Небо над нами полнилось светом, казалось горячим и твердым, как алмаз. Под ногами шуршала росшая пучками пожелтевшая, объеденная овцами трава. Овевавший лица теплый бриз нес запах моря.

Иезавель беспокоилась, раздраженно ероша перья на шее, резко поворачивала голову, едва услышав жужжание какого-нибудь насекомого, и косилась на меня с бо́льшим подозрением, чем обычно. Отец тихонько квохтал над ней, поглаживал зазубренные перья на груди птицы с ритмичной нежностью арфиста.

– Ей следовало бы сидеть на яйцах и ждать линьки, – объяснил он, когда мы добрались до его любимой охотничьей территории у края утеса, – но мне захотелось еще раз принести ее сюда, перед тем как…

– Перед тем как ты уедешь, – как бы невзначай подхватила я. – Потому что ты уезжаешь, а мы остаемся.

Нам еще никто не сообщил об этом, и отец бросил на меня по-птичьи острый взгляд. Может быть, он хотел солгать, начав утверждать, что это не так, или намеревался спросить, откуда мне это известно, но, должно быть, решил, что сейчас для этого не время.

– Так и есть, – сказал он, поднимая кулак, чтобы снова взглянуть на Иезавель. – Надеюсь, когда я вернусь, она уже выведет птенцов и вырастит новое оперенье.

Резким движением отец подбросил сапсаниху в воздух, и она стала подниматься – крылья рассекали воздух, как пара сверкающих лезвий, неся ее в небо. Отец следил за полетом, заслонив рукой в перчатке глаза от солнца. Достигнув пика, Иезавель стала нарезать круги, высматривая добычу. Вот она заметила что-то и начала было спускаться, но потом передумала, отклонилась в сторону и поднялась по дуге на прежнюю высоту.

– Сапсанов иначе называют перегринами, – объяснил отец. – Это значит – странники. Иезавель – та, что странствует. – Он посмотрел вниз, на меня, и нахмурился. – Ты знаешь, Морган, в чем ее самая большая сила?

– Да, – важно ответила я. – В когтях, которые крушат черепа.

Он рассказал мне это во время нашей самой первой совместной охоты: клюв у сокола острый, его надо опасаться, но никогда нельзя забывать и про когти – ибо они несут смерть.

Однако сегодня я оказалась неправа.

– Ее самая большая сила – в способности выживать, – объяснил отец. – Она в любой момент может улететь, не оглядываясь и зная, что сможет жить дальше. Ей не нужен ни я, ни сокольничий, ни приют в соколятне. И это – ее самая важная способность.

С обрыва взлетела пара скальных голубей и закружилась над сушей, под парящей сапсанихой. Держа тело так, будто она идет по канату, Иезавель посмотрела вниз, сложила крылья и, не дав нам даже времени перевести дыхание, резко ринулась вниз гладкой темной слезой на стеклянной щеке неба. А потом внезапно изящным рывком выпустила черные с золотом когти за мгновение до того, как настигнуть добычу.

Голубка была мертва прежде, чем коснулась земли; когда мы подошли к Иезавели, она укрыла свой трофей тенью распростертых крыльев. Услышав свист отца, сапсаниха самоотверженно взлетела ему на перчатку, чтобы получить награду, птенца какой-то другой птицы, принесенного в жертву ее доблести, и стала с хрустом разрывать его, прижав своими смертоносными когтями.

– Настоящая сила происходит от свободы и способности пережить все, что нас настигает. – Отец снова послал сапсаниху в небо, чтобы та нам послужила, хотя теперь я и видела, что на самом деле это мы служим ей. – Ее не держит здесь ничего, кроме того уважения, которое мы ей оказываем.

– Она каждый раз возвращается на перчатку из вежливости, а не потому, что должна, – согласилась я.

Неожиданно отец присел на корточки, и его лицо оказалось на одном уровне с моим. Лишь тогда я увидела, как он изможден: щеки ввалились от тревог, на лбу залегли глубокие морщины, которых не было прежде. Отблески серебра виднелись в волосах, тянулись нитями в глянцевитой черной шевелюре, пронизывали бородку. Он крепко взял меня за плечи.

– Ты мудрая, Морган, всегда была такой. Ты должна использовать эту мудрость, взнуздать ее, научиться владеть ею. Обещай, что сделаешь это.

Я любила отца, как только способно было любить мое крохотное детское сердечко, и потому не колебалась:

– Обещаю, отец.

– Я вернусь к тебе, – сказал он твердо, хотя его голос дрожал, как тогда в башне, во время разговора с матушкой. – Ко всем вам. Но пока я не вернулся, – он поднял к небу палец, – Иезавель твоя и только твоя. Уверен, ты поймешь, что для нее лучше всего.

Хлопнув меня по рукам чуть ниже плеч, будто я была одним из его рыцарей, он встал, и мы снова обратили лица к небесам, и отцовская ладонь лежала на моем плече, как рыцарский доспех. А сапсаниха по-прежнему поднималась все выше и выше, на головокружительную высоту, не останавливаясь, пока не превратилась в черную точку высоко над нами.

В тот же день, позже, отец уехал.