За два месяца до убийства.
Рашид аль-Джебель проснулся от запаха жареной рыбы.
Это был не тот утончённый аромат, который подают в ресторанах Старого порта с видом на Нотр-Дам-де-ла-Гард. Нет. Это был запах дешёвой скумбрии, которую жарили на прогорклом масле прямо во дворе, где сохло бельё и бегали крысы. Запах въелся в стены его комнатушки на третьем этаже дома без лифта, смешиваясь с запахом аниса и сырости.
Рашиду было двадцать три года. Он был опасно красив, острые скулы, смуглая кожа цвета крепкого чая, глаза оттенка горького шоколада — внимательные, всегда в движении, как у ящерицы. Короткие, жёсткие волосы торчали ёжиком, на шее виднелась татуировка «корона».Только он был «Король ничего» и это была основная его проблема.
Сейчас он лежал на продавленном матрасе, поверх которого была натянута простыня в жёлтых пятнах. На стене напротив висела фотография матери — она умерла два года назад, от передозировки, в этом же квартале. Рашид не плакал на похоронах. Он тогда сказал друзьям: «Она ушла туда, где нет запаха рыбы».
Но рыба была везде. Она преследовала его по утрам, она липла к одежде, она пропитывала его единственную куртку-пуховик, которую он носил даже в мае, потому что под ней можно было спрятать обрез.
Телефон завибрировал под подушкой. Рашид не глядя нажал на зелёную кнопку.
— Ты спишь ещё? — голос Гаспара Моро, его напарника, был хриплым со сна, но в нём слышалось напряжение. — Есть работа. Встречаемся на старом рынке. Скажем, через час.
— Кто заказчик?
— Не ссы. Уважаемый человек. Марсельские связи. Заплатят хорошо — сорок штук просто за знакомство.
Рашид сел на кровати. Сорок тысяч евро. Это больше, чем он заработал за последний год. На эти деньги можно купить новую жизнь: документы, билет до Барселоны, снять квартиру, где не пахнет рыбой.
— Скажи адрес, — произнёс он бодрым голосом резко встав с кровати.
Когда он вышел на улицу, солнце уже поднималось над крышами, превращая мусорные баки в золотые троны. Квартал Кастеллане жил своей утренней жизнью: старухи в хиджабах несли хлеб, дети гоняли мяч между припаркованными машинами, запах жареной рыбы смешивался с запахом анисовой настойки из кафе «У Ахмеда».
Рашид прошёл мимо стены, на которой кто-то написал баллончиком: «Здесь никто не станет богатым». Он усмехнулся и ускорил шаг.
Вилла Софи, Вильфранш-сюр-Мер. Тот же день.
Софи Леруа сидела в гостиной, которая была больше, чем весь дом её детства в Лионе. Потолки — четыре метра, люстра из муранского стекла, паркет из палисандра, натёртый до зеркального блеска. За огромными окнами — Средиземное море, синее и спокойное. Но Софи не смотрела на него. Она смотрела на свои руки, которые почему то дрожали выдавая её состояние.
Мать приедет с минуты на минуту. Ирена Ванье никогда не опаздывала. Её пунктуальность была формой террора: если ты не готов за десять минут до назначенного времени — ты неудачник, ничтожество, кусок дерьма на её белых кедах.
Софи поправила воротник блузы — шёлк, цвет слоновой кости, куплен в Милане, но сейчас она чувствовала себя в нём как в мешке. Болезнь делала своё дело: за последний месяц она похудела на шесть килограммов, и даже лучшая ткань не могла скрыть впалые ключицы и слишком острую линию плеч.
В комнате пахло цветами. Свежие пионы в китайской вазе — любимые цветы матери. Софи заказала их специально, зная, что мать обращает внимание на детали. Обращает и делает выводы. «Пионы? Ах, ты помнишь. Это хорошо. Значит, соображаешь ещё».
В коридоре послышались шаги. Цок-цок-цок — каблуки «Лубутан» по мрамору. Ирена Ванье не ходила — она шествовала. Каждый шаг был заявлением, каждое движение — приговором.
Она вошла без стука. Конечно, без стука. Это был её дом, её деньги, её воздух.
— Здравствуй, Софи, — сказала Ирена голосом, в котором не было ни тепла, ни холода. Только оценка.
Ирена Ванье было семьдесят семь, но она не позволяла себе выглядеть на свой возраст. Пластический хирург из Цюриха делал лицо раз в пять лет, и сейчас оно напоминало маску — идеальную, неподвижную, с едва заметными швами у ушей. Волосы, густые цвета шоколада, уложены в безупречную ракушку. На шее — жемчуг. На руках — никаких колец, только обручальное на правом среднем пальце, как дань памяти.
Одета она была в брючный костюм цвета «мокрый асфальт» — ткань, которая стоила больше зарплаты медсестры за год. Идеально сидел, как броня. Ирена Ванье не одевалась, а облачалась в доспехи.
— Здравствуй, мама, — ответила Софи, не вставая с кресла. Это была маленькая, но сознательная непокорность. Встать означало признать превосходство. Она осталась сидеть, сцепив пальцы рук в замок.
Ирена заметила. Всё заметила. Её серые глаза — прозрачные, как лёд на Байкале — скользнули по позе дочери, по её дрожащим пальцам, по тени под глазами, которую не скрыл никакой тональный крем.
— Ты плохо выглядишь, — сказала мать, садясь напротив, в своё любимое кресло с высокой спинкой. — Надеюсь, ты не собираешься умереть раньше меня. Это было бы неудобно. Столько документов переделывать.
Софи вдохнула глубже. Она знала этот приём — ударить больным местом, сделать вид, что это шутка. Рак. Мать превратила болезнь дочери в пункт административного неудобства.
— Я проходила химию, мама. — Голос Софи был тихим, но твёрдым. — Волосы начнут выпадать на следующей неделе. Может, обсудим что-то более важное, чем моя причёска?
— Например? — Ирена взяла с журнального столика блюдце с миндальным печеньем, приготовлено личным поваром, без глютена, как она любила и надкусила ровно половину. Ела она, как птица — крошечными кусочками, растягивая удовольствие.
— Например, Томаш, — сказала Софи, и имя мужа повисло в воздухе, как запах дыма после потушенной сигареты.
Ирена отложила печенье. Вытерла губы салфеткой, на которой был вышит герб семьи Ванье — лев, держащий ключ. Потом посмотрела на дочь так, будто та предложила ей выбросить в окно все акции.
— Ах, твой «блестящий консул», — произнесла Ирена медленно, смакуя каждое слово. — Тот самый, который купил фальшивый диплом в интернете? Тот, который задолжал 30 миллионов евро польскому правительству? Тот, который перевёл со счёта моей внучки Оливии 200 тысяч долларов на свой счёт в банке на Кайманах? Я ничего не упустила?
Софи побледнела ещё сильнее, если это было возможно.
— Откуда ты знаешь про Кайманы?
Ирен позволила себе улыбку, которая не коснулась глаз. Это был жест, который Софи знала с детства — улыбка палача, который только что обнаружил, что у жертвы есть ещё одна неоплаченная виза.
— Дорогая, — сказала Ирена, наклоняясь вперёд, окутывая сладкой парфюмерией «Герлен» — ирис и ваниль, приторные и душные, — я знаю всё. У меня работают лучшие следователи в Европе. Твой муж — мошенник, альфонс и, подозреваю, психопат. Только слепая любовь могла тебе этого не показать.
— Он — отец моих детей, — выдохнула Софи, и на глазах её выступили слёзы — не от обиды, а от беспомощности. — И он единственный, кто меня... кто был рядом, когда ты...
— Когда я что? — перебила Ирена резко, почти выкрикивая слова. — Когда я платила за твою клинику в Швейцарии? Когда я оплатила твою безумную свадьбу с этим нищим лжецом? Когда я каждый месяц перевожу тебе 500 тысяч евро на карманные расходы, чтобы ты не выглядела как нищенка на приёмах?
Каждое слово было ударом хлыста. Софи всхлипнула и закрыла глаза.
— Я не просила у тебя этих денег, — прошептала она еле сдерживая слёзы..
— А кто тебя спрашивал? — Ирена встала, прошлась к окну, и свет упал на её профиль — острый нос, тонкие губы, волевой подбородок. — Я не для того строила империю, чтобы моя дочь ходила в Zara. Ты — лицо семьи Ванье. А твой муж — это пятно на лице. Большое, гнойное пятно!
Повисла пауза. В комнате, кроме тиканья часов «Картье» на камине, слышно было только дыхание — частое, поверхностное у Софи и спокойное, ритмичное у Ирены.
— Я хочу, чтобы ты урезала моё содержание, — вдруг сказала Софи, открывая глаза. — Нет. Я хочу, чтобы ты переводила деньги напрямую мне. На мой личный счёт. Без Томаша.
Ирена медленно повернулась. Впервые за этот разговор на её лице появилось нечто, похожее на удивление.
— Ты просишь меня о помощи? — спросила мать, прищурившись. — Ты, Софи Леруа, которая пятнадцать лет назад сказала мне в лицо: «Ты умрёшь одна, мама, потому что никого не любишь»?
Софи сглотнула комок в горле.
— Да, я прошу тебя о помощи, — сказала она, и голос её сорвался, превратившись в шёпот. — Пожалуйста, мама. Он... он меня пугает. В последнее время он смотрит на меня так, будто я — проблема, которую нужно решить.
Ирена молчала долго. Так долго, что за окном чайка успела прокричать три раза.
Потом она подошла к дочери, наклонилась и поцеловала её в лоб — холодными, сухими губами.
— Я подумаю, — сказала она. — А пока... пришли мне доказательства. Чеки, переводы, смс. Я начну процедуру ограничения его доступа к семейному трасту.
Она выпрямилась, поправила жемчуг, бросила последний взгляд на пионы.
— И купи нормальные цветы, Софи. Пионы пахнут смертью. Азалии были лучше.
Она вышла так же величественно, как вошла. Цок-цок-цок.
Софи осталась одна. Она сжала подлокотники кресла так, что ногти оставили вмятины на дорогой коже. Запах ириса и ванили ещё витал в воздухе — духи матери, смешанные с запахом её собственного страха, который пах горьким миндалём и медью.
Через минуту пришло сообщение от Томаша: «Милая, не забудь подписать доверенность на лондонский дом. Я заеду вечером. Люблю тебя».
Она несколько раз прочитала и не ответила.
Рынок Кастеллане. Два часа спустя.
Старый рынок в это время дня был похож на улей, в котором одновременно работают все пчёлы и никто не слышит соседа. Голоса продавцов сливались в единый гул — на арабском, французском, корсиканском. Пахло оливками, розмарином, свежей мятой, жареным луком, анисом и чем-то сладким — сдобой из пекарни на углу.
Рашид стоял у прилавка с вялеными томатами, делая вид, что выбирает. На самом деле он смотрел на мужчину, который ждал в тени дерева у фонтана.
Мужчина был заметен издалека, не потому что он выглядел чужеродно — нет. А потому что он выглядел слишком правильно для этого места.
Марк Ланже стоял, прислонившись плечом к кроне, и разглядывал толпу с ленивым спокойствием человека, который знает, что он самый сильный в радиусе километра. На нём были бежевые брюки и поло «Лакост» тёмно-синего цвета, которое облегало его тело, как вторая кожа. Кроссовки — белые, безупречно чистые, хотя рынок утопал в грязи.
Лицо его было правильным, даже красивым. Твёрдая линия челюсти, аккуратная щетина, нос с лёгкой горбинкой. Бритый наголо череп блестел на солнце, подчёркивая идеальную форму головы. Когда он повернулся, Рашид увидел татуировку на левом предплечье — корона и два скрещённых меча, символ иностранного легиона.
Этот человек не вписывался в марсельские трущобы так же, как бриллиант не вписывается в мусорный бак. Слишком чистый, здоровый и аккуратный.
Рашид почувствовал, как его пальцы сами собой сжались в кулак.
— Ты Рашид? — спросил Марк, не глядя на него, отвернув голову в сторону витрины. Голос его был ровным и вкрадчивым. Голос человека, который не курит, не пьёт и спит по восемь часов в сутки.
— А ты кто такой, чтобы задавать вопросы? — ответил Рашид, пряча ладони в карманы куртки, сжимая с силой обрез — старый, но верный.
«Если что — я первый», — подумал он, украдкой разглядывая мужчину.
Марк медленно повернулся. Его глаза — светло-карие, почти янтарные — смотрели на Рашида без страха, без агрессии, без вообще каких-либо эмоций. Так смотрят на табуретку, которую нужно передвинуть с места на место.
— Я тот, кто платит, — сказал Марк, и лёгкая улыбка тронула уголки его губ. Улыбка была красивой — голливудская, с идеально белыми зубами. — А ещё я тот, кто может одним движением сломать твою шею, пацан. Поэтому убери руку из кармана и веди себя вежливо.
Рашид не убрал руку. Но и не вытащил обрез. Они смотрели друг на друга несколько секунд — дольше, чем нужно для приветствия, короче, чем для драки.
Вокруг текла жизнь рынка: продавец кричал «Спелые мандарины, сладкие как мёд!», женщина с тележкой ругалась с торговцем рыбой, ребёнок тянул мать за юбку, требуя леденец.
— Мне сказали, работа в Монако, — наконец произнёс Рашид, убирая руку из кармана. — Богатая старуха.
— Информация точная, — Марк кивнул в сторону фонтана, где скамейка была свободна. — Присядем? Или ты предпочитаешь стоять, как статуя?
Они сели. Марк — выпрямив спину, положил руки на колени. Даже на грязной скамейке он сидел так, будто находился в зале заседаний совета директоров. Рашид — ссутулившись, на самом краю, готовый вскочить в любую секунду.
— Рассказывай, — сказал Рашид прищурив глаза.
Марк достал из кармана телефон, открыл фотографию и протянул его. На экране была женщина лет пятидесяти — шатенка, идеальная укладка, тёмные очки, колье на шее. Выходит из ресторана в Монако. Даже на снимке было видно, что эта женщина привыкла, чтобы ей подчинялись.
— Ирена Ванье, — сказал Марк. — Семьдесят семь лет. Состояние — около двадцати миллиардов. Каждый день она ездит навещать сына в больницу Лярше. В одно и то же время. Охраны почти нет — только водитель.
— Водитель тоже цель? — спросил Рашид, возвращая телефон.
— Обязательно. — Марк убрал телефон в карман, поправил воротник поло. От него пахло дорогой парфюмерией — цитрусы, кедр, лёгкая пудровая нота. Рашид такого запаха не чувствовал никогда. Он пах рыбой, дешёвым мылом и потом. — Инсценировка ограбления. Вы стреляете в водителя и старуху. Забираете сумку и всё, дело сделано.
Рашид прищурился.
— Сто сорок всего?
— Сто сорок на троих, — спокойно повторил Марк. — Ты, твой напарник, и я, как координатор. Моя доля — сорок тысяч. Ваша — сто.
Он говорил о деньгах так, будто обсуждал цену на оливки. Без дрожи в голосе, без блеска в глазах. Рашид вдруг понял, что этот совершенный мужчина с идеальной осанкой уже убивал раньше. Не раз. И не два.
— А если старуха выживет? — спросил Рашид твёрдым голосом глядя исподлобья.
Марк пожал плечами — элегантно, по-французски.
— Тогда я потеряю сорок тысяч. И ты потеряешь репутацию. А в нашем деле репутация — это всё.
Он посмотрел на Рашида в упор, и в его янтарных глазах мелькнуло что-то, похожее на любопытство.
— Ты когда-нибудь убивал, Рашид? Настоящее убийство. С дробовиком в упор?
Рашид молчал. В голове пронеслись картинки: он в пятнадцать лет, первый раз с ножом, парень из соседнего квартала, который слишком громко смеялся над его матерью. Кровь на руках, тёплая, липкая. Потом — беготня, испуг, и чудо, что его не взяли.
— Убивал, — коротко ответил он резко кивнув головой.
Марк, кажется, не поверил, но не стал спорить. Он встал, поправил брюки и одёрнул поло. В этом движении была такая привычная, автоматическая забота о внешности, что Рашид почти засмеялся. Человек, который только что предлагал убить старуху, беспокоился о том, как сидят его штаны.
— Аванс — половина, — сказал Марк, доставая из кармана маленький листок бумаги. — Биткоинами. Вот адрес кошелька. Через три дня деньги будут. Оружие — предоставлю. План я скажу позже.
Он протянул листок. Рашид взял, не глядя, сунул в карман куртки.
— Почему я? — спросил он. — В Марселе полно отморозков, которые сделают это за пятьдесят.
Марк усмехнулся — впервые за всё время. Усмешка не коснулась глаз. Это был жест, который Рашид не смог прочитать.
— Потому что ты голодный, Рашид. Голодные не задают лишних вопросов ... и потому что у тебя нет выбора. А люди без выбора — самые надёжные.
Он хлопнул Рашида по плечу — дружески, почти по-отечески, но рука у него была твёрдая, как железо.
— Встретимся в Монако, когда придёт время.
Марк развернулся и зашагал прочь, лавируя между прилавками. Даже в толпе его было видно — слишком прямой и правильный для этого грязного, шумного, пахнущего рыбой и анисом рынка.
Рашид смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за палаткой с пряностями.
— И как тебе заказчик? — спросил Гаспар, подходя сзади. Он жевал анисовую конфету, и от него пахло сладкой жвачкой и стойким потом.
— Не знаю, — ответил Рашид, всё ещё глядя туда, где исчез Марк. — Но он опасный и... слишком спокойный.
— Спокойные — самые больные, — философски заметил Гаспар, сплёвывая жвачку в урну. — Ну что, брат? Мы богатые люди или как?
Рашид не ответил. Он смотрел на свои руки — смуглые, с обкусанными ногтями, с татуировкой между пальцами: «1991» — год его рождения и год смерти отца. Руки, которые уже держали нож, однажды.
— Богатые, — сказал он наконец. — Или мёртвые.
Он достал из кармана листок с адресом биткоин-кошелька, посмотрел на него и свернул в трубочку.
Марсель. Час спустя.
Рашид и Гаспар сидели на парапете набережной, глядя на серую воду Старого порта. Чайки дрались за рыбу. Какой-то старик кормил голубей крошками, бормоча что-то себе под нос.
— Сто сорок тысяч, — повторил Гаспар, жуя очередную анисовую конфету. — Ты представляешь, сколько это в граммах? Можно купить полкило чистого, перепродать, вложить...
— Заткнись, — оборвал его Рашид и посмотрел на свои руки, которые уже дрожали, только от одной мысли об убийстве.
— Что не так? — удивился Гаспар пытливо глядя на друга. — Работа как работа. Богатые люди убивают друг друга. А мы — просто шестерёнки.
— Он сказал, что я голодный, — ответил Рашид качая головой. — Откуда он знает, что я голодный? Он меня в первый раз видит.
Гаспар растерянно пожал плечами.
— Может, он просто видит то, что есть. А что есть? — он толкнул Рашида локтем. — Ты голодный, Рашид. Я голодный. Весь квартал голодный. Не парься.
Рашид выкинул в воду свёрнутый в трубочку листок с адресом биткоин-кошелька. Бумажка намокла, пошла кругами и утонула.
— Ты что делаешь? — крикнул Гаспар с ужасом всматриваясь в лицо друга. — Там же номер!
— Я запомнил, — сказал Рашид с усмешкой. — А ты, Гаспар... ты слишком много жуёшь этой анисовой дряни. Она убивает нюх.
Он спрыгнул с парапета и зашагал прочь, в сторону своего квартала, где пахло рыбой, нищетой и безнадёгой.
О проекте
О подписке
Другие проекты