Ресторан, куда я хотел позвать программиста, музыканта и учителя, стоит на скале, на высоте 3200 м, рядом с верхней станцией канатки Teleferique de LaGrave. Там царствует наш добрый приятель Филипп.

Он – хозяин, шеф-повар и директор ресторана.

Филипп гордо утверждает, что это самый высокий ресторан Европы. Мы с Лехой ему верим. А царицей в империи у Филиппа – замечательная москвичка Вика, отлично нам знакомая. Поэтому Филипп уже не раз бывал в России, в меню его ресторана появились борщ и драники, а нам с Лехой позволяется в снежные ночи оставаться в ресторане.

В ресторане обитает огромный мохнатый черный пес Moon (сокращение от Dark side of the Moon). Обычно Мун валяется в альпинистской обвязке на промороженной всеми цельсиями и фаренгейтами террасе. На Муновской беседке гремят карабины и ледобуры, а внутри в ресторане я своими глазами видел здоровый моток веревки с биркой «Moon». Чо он с этим снаряжением делает, я не знаю.

Мы с Лехой кормим его сардельками а-ля «Провенс» и поим чаем с медом, потому что женепи и глинтвейн Мун давно не пьет. И даже не пытайтесь напоить Муна. Говорят, однажды после литра текилы он сожрал заезжего англичанина вместе с каской. Поскольку французы англичан тоже недолюбливают, то Муну ничо за это не было.

Но не говорите теперь, что я вас не предупреждал.

 
                                                * * *
 

Вот она – знаменитая канатная дорога Ля Грава. Ее полное имя – Téléphérique des Glaciers de la Grave – la Meije. Вы видите – пять кабинок едут вверх, пять – вниз. В четвертой сверху кабинке Леха пел с бордерами песню «Шаганэ».

Итак, мы летим в теплых, нагретых солнцем кабинках над Валлоном де Ля Меж. Под нами проплывают поля, поля, поля свежего пуха.

Возле маленького перевальчика Breсhe Pacave (между Валлоном и Шанселем) горные галки устроили купание в снегу. Весь павдер раздербанили на площадке в полгектара.

…Полет наших кабинок над скалами и снегами закончился. Верхняя станция кабельной дороги приняла нас как родных. Мы выкарабкались из кабины, помогли парням достать 200-литровую бочку, вернули бордерам Шаганэ и решили заглянуть к Филиппу на утренний кофе. В ресторане оглушительно пахло жареным беконом и луком. Филипп тоже ночевал сегодня наверху и поэтому бродил возле огромной плиты с литровой чашкой кофе.

Старикан прошел к нему на кухню.

На столе в центре зала одиноко стояла полупустая бутыль с женепи. Я решил скрасить ее одиночество, и тут…

Я снова увидел его.

Толстяк. Невысокий бородатый толстяк сидел в темном углу зала, вдали от окон и жевал зубочистку.

Тот же самый, что был на подсадке.

«Тьфу на тебя», – подумал я и тоже пошел на кухню.

Леха вольготно развалился на стуле и блаженствовал, засунув нос в ароматный густой пар горячего кофе. Филипп помешивал в сотейнике какой-то пряный соус.

– Пойдем скорей, – позвал его я. Он уменьшил огонь на плите и устремился за мной. Мы вышли в зал. Толстяк был на месте.

– Видишь толстяка? – спросил я Филиппа. – Кто это?

– Это Бенджи.

– Просто Бенджи? И все?

– Ну… Что тебе сказать. Бенджи – Бенджамин. Это его изображение.

– Изображение?! Типа фотка?!

– Типа голограмма.

– Что?!

– Пойдем, я тебе все объясню.

Мы присели на лавочку возле одинокой бутыли, и Филипп начал рассказ.

– Бенджамин – скитурщик, – услышал я.

«Йо-майо!» – пронеслось в голове. Всегда не доверял скитурщикам. Чисто интуитивно.

– Это древний народ…

«Ага, – мрачно подумал я, – а бродячие глюки еще более древний, и чо?»

– Знаешь, Андрэй, люди обычно не могут увидеть древних, но иногда… Думаю, древним что-то от тебя надо.

«Бредит парень», – понял я. И помахал рукой перед его носом. Реагирует. Хорошо.

– Ты бредишь, браза. Аля-улю, гони гусей! Ты чо? Какие древние?

Браза быстро налил нам по стопке прекрасного женепи, мы выпили, и он продолжил:

– Они – горные гномы и отлично ходят на лыжах. Вот. Получается, скитурщики. Теперь понятно?

– Ни фига непонятно.

– Ну… тебе надо с самого начала рассказать. Слушай.

Леха давно уже уехал с бордерами. Филиппа на кухне заменила Вика. А мы все говорили о древних. Если коротко, то картина нарисовалась такая.

Есть куча древних народов. Те самые гномы, эльфы, тролли, и т. д. Разделение их с людьми прошло примерно тысячу лет назад. Древние стараются ни с кем не воевать, не ссориться и никак не пересекаться с человечеством. Ну, типа как люди не стремятся пересекаться с барсуками.

Живут внутри гор, в лесах Амазонки, в Сибири, да много где еще. Они намного круче людей в науке, искусстве, медицине, биотехнологиях и даже в спорте. Живут аскетично, все время и силы тратят на саморазвитие.

Терраса ресторана Филиппа подобна роутеру вай-фая. У этих древних свой «вай-фай» повсюду. Могут по скайпу передать много чего. Но у Филиппа слабый роутер и людей трансгрессировать пока не может, но через пару лет поставят небольшой реактор, и, возможно, тогда…

Древние немало зарабатывают тем, что продают людям технические новинки и произведения искусства. М-да… Тут мне стало понятно, кто придумал Малевича, Дали и айфон.

Я подошел к толстяку. Тот оживился и кивнул мне. Я попытался похлопать его по плечу, но, как и следовало ожидать, голограмму не сильно похлопаешь. Я сильно надеялся, что это не голограмма, а галлюцинация, и вот-вот я проснусь, но не тут-то было.

Я не просыпался, а синяки от старательного самощипания уже мешали сидеть.

– Бенджамин, – представился он.

– Андрей, – вынужденно отозвался я.

– Перейдем к делу. Мне нужна женщина, – сказал толстяк веско.

О… французы такие французы. Чуть что – шерше ля фам. Хорошее правило. Вот в нашей необъятной как? Устал – бухаешь. Трудности – дерешься. А тут – нашел симпапульку, и все – никаких разрушительных драк и пьянок – здоровый разврат и кофе с круассаном.

– Рад за тебя, амиго! Думаю, у тебя все получится. Или ты хочешь об этом поговорить?

– Мне. Нужна. Женщина, – продолжал талдычить толстый.

– Бенджи, браза, поезжай в Гренобль. И на улице Белых Фонтанов ты найдешь любую. А я, извини, пошел катадзе. – Я развернулся и потопал к выходу.

– Андрэ, ты знаешь ее. Привези ее к нам, – негромко сказал мне в спину Бенджи.

Я остановился. Покачался на пятках ботинок. Вряд ли Бенджи знает фразу «хоть чучелом, хоть тушкой», и я спросил напрямик:

– Ты охренел?

Бенджамин как-то хитро прищурился и развел руками. Не знаю, чо уж он хотел сказать, но на языке древних это, видимо, означало: что поделать – работа такая.

«Да насра…» – не успел додумать я, как в помещение с грохотом и воплями ворвался Старикан.

– Андрюха! – орал он, как ангелы страшного суда. – Андрюха!!! Ну ты и дура-а-ак!!! Вот же ты дурило, что не поехал с нами, Йоа-а-а-а!!! Какой там снег!!! Какой м-н-ммм…

Леха запнулся в переполнявших его словах и чувствах. И тогда он молча схватил меня железными ручищами и поволок прочь из мрачного ресторана на серебряные склоны.

Руки Лехе пришлось накачать до состояния Ван Дамма после Аргентины. Там, на холодной ночевке в горах Орнокаля у него дико замерзли руки.

И с утра он мог только материться и… и все.

И он не сделал ни одной фотки этих по-матиссовски ярких гор. А потом, до кучи, он вывихнул левую руку в грязном притоне Сан-Паулу, когда вызволял телефон очень знаменитой и весьма симпатичной райдерши Покатухи из цепких лап современных кангасейрос. Покатуха тогда зашла в этот «смотри какой милый домик» и спросила:

– Камарадаз, а можно у вас зарядить айфон?

Стройные иноземные брюнетки с такими вопросами – редкость в фавелах. Но поскольку в переводе на язык фавел этот вопрос звучал как: «Дорогие бандидос, а можно подарить вам мой айфон?» – то к Покатухе обернулось сразу несколько тел, одетых в черную кожу с титановыми заклепками. А одно – наиболее небритое и немытое тело подошло поближе, сверкая глазами голодного бультерьера. Покатуха ойкнула, бультерьер протянул лапы. И тут на пороге возник Старикан и вытащил хрупкое дитя гор на зажаренную бразильским солнцем улицу. Однако, злые камарады успели прижать дверью левую Лехину руку.

– Моя рука – мое богатство! – выкрикнул Старикан и метнул в щель недопитую бутылку текилы…

– Это вам не «дубель вэ», – бормотал Леха, убегая по кривым улочкам бразильских трущоб.

– А «четыре два четыре», – хихикала Покатуха и перебирала ногами так быстро, что ног не было видно, и выбежавшие на улицу бандидос увидели летящую над асфальтом маленькую попу в шортах.

Они заржали, уселись на землю прямо возле домов, стали палить в воздух из огромных пистолетов и пить брошенную в них текилу.

После этого Леха целый год упрямо качал руки, и теперь эти руки тянули меня из мутных бесед с древним народом на снежную террасу перед рестораном Филиппа.

Против трамвая не попрешь, против роторного экскаватора тем более, поэтому я сказал Бенджи: «До вечера» и вывалился со Стариканом на свет Божий. Божий свет был прямой солнечный и еще отраженный от яркого снега. Мы спрятали свои повидавшие жизни глаза под защитными масками, застегнули куртки, затянули ремни рюкзаков…

Да, замечу между делом, Бенджи тоже одет был не в какой-то древний ноунейм, а в самый что ни на есть гортексовский «Саломон». Темно-желтая куртка, черные штаны и желтая «Скарпа». И бейсболка с надписью «Ski-Sex-Rok’n’roll».

 
                                           * * *
 

Я шел за Лехой и с грустью сознавал, что мир больше не будет прежним. Все теперь пропахло конспирологией, и из-за каждого угла торчали уши древних.

– Ты чо там делал? – полюбопытствовал Леха.

Я поколебался секунду и ответил честно:

– Разговаривал с толстяком.

– С тем? С подсадки? – уточнил Леха.

– Угу.

– Блин, не надо было тебе вчера уругвайские грибы жрать. Лисички, лисички! Вот тебе и лисички, вот тебе и зайчики!

Ну, чо ему скажешь? Все равно ведь не поверит.

Уж лучше б грибы. Мазафака.

Так вот про уругвайские грибы. Вчера в Le Chalet (это название филипповского ресторана) с нами тусили завсегдатаи и фриланс-сотрудники Филиппа – уругвайский саксофонист Фреди и алеутский гитарист Билли. Фред и Билли живут здесь много лет. Большую часть времени они проводят в ресторане. Помогают Филиппу, потом как черти гоняют на лыжах, а вечерами играют блюз на широкой террасе ресторана.

Кстати, терраса сделана из корабельного тика, потому что у дедушки Филиппа была шхуна, на которой дедушка возил по морям алжирских арабов и американское оружие. Но дед попал в немилость, его шхуну расстрелял военный корвет и пригнал остатки на буксире в Марсель. Дедушка признал ошибки молодости, ему отдали остатки корабля, он их припрятал и отправился на исправительные работы в район Индокитая, где провел немало времени в огнестрельном общении с такими же бездомными головорезами. Работы для дедушки хватало – Вьетнам, Судан, Алжир, но со временем он узбагоился и поселился в Гренобле в маленьком шале с видом на горы.

В ресторане висит его фотка – крепкий, небольшого роста старик в шляпе, в пальто, с массивной тростью, с выбеленными морем мохнатыми бровями и большими хитрыми глазами – прям какой-то старик Державин, а не капитан Флинт.