Прошло всего двадцать лет, а уже казалось, что тут никогда и не было дороги, склада, цистерн. Только пульсирующий зелёный шум.

И бетон.

И они – сидящие в центре этого мёртвого круга.

– Она придёт? – спросила Эшли, не поднимая глаз.

– Придёт.

– Улыбнётся?

– Думаю, да.

– Будет рада?

– Да.

Эшли зевнула, потянулась.

– Сладкая дурочка.

Эндрю опустил голову.

Через десять минут появилась Нина.

Она шла по дорожке, немного сбиваясь с ритма, оглядываясь, придерживая лямку рюкзака.

На ней была светлая куртка, чуть великоватая, джинсы с детским вышитым сердечком и кеды, испачканные мелом.

Она была наивная, как утро. И… обычная. Совсем обычная.

Именно это и было страшно.

Она увидела Эндрю – и засветилась.

Глаза загорелись, как будто он был не просто мальчиком, а ответом на вопрос, заданный во сне.

– Привет! – радостно.

– Привет, – мягко ответил он.

– Я думала, ты один будешь…

Тень упала от дерева и прошла по её лицу. Она посмотрела в сторону – и увидела Эшли.

– Эм… привет, – сказала она тише.

– Привет, – ответила Эшли, вяло и с усмешкой, бросая в урну – мимо – последнюю банку.

Она специально громко хрустнула пластиком под ногой.

Нина нервно улыбнулась.

– Я… я не знала, что вы вместе… Я думала…

– Мы решили поиграть втроём, – сказал Эндрю, спокойно, как будто всё было заранее решено.

– Во что?

– В прятки, – вмешалась Эшли, уже вставая.

Она стояла выше – и не потому, что встала на блок, а потому, что так казалось.

– Ты ведь умеешь прятаться?

Нина кивнула, немного сбившись дыханием.

– Отлично, – сказала Эшли. – Тогда ты первая.

– Я?.. – переспросила Нина.

– Ну да, – улыбнулась Эшли. – Самая смелая всегда начинает. Разве ты не смелая?

– Я… не знаю, – Нина смущённо посмотрела на Эндрю.

Он ничего не сказал. Лишь слегка кивнул. Медленно. Утверждающе. Предательски.

– Прячься вон туда, за складом. Там много хороших мест, – сказала Эшли, указывая рукой в сторону заросших бетонных строений. – Мы досчитаем до ста.

– До ста? – Нина чуть засмеялась.

– А ты что, не умеешь прятаться по-настоящему? – с мягкой усмешкой бросила Эшли.

Нина, будто задетая, мотнула головой.

– Умею! Я прячусь лучше всех в классе.

– Ну вот и покажи.

Она побежала, задрав рюкзак, почти вприпрыжку, с той детской непосредственностью, которую они оба потеряли, но умели узнавать.

За ней тянулся запах жвачки и школьного мыла.

Она исчезла за бетонным ребром, в траве, в тени – и стало как-то особенно тихо.

Эшли села обратно на бетон. Достала ещё один батончик, развернула его, не торопясь.

– Думаешь, она поняла?

– Нет, – тихо сказал Эндрю.

– Жаль. Было бы красивее.

Она откусила и сморщилась.

– Больше не буду брать карамельные. Слишком тянучие.

Он смотрел в землю.

Потом поднял взгляд.

– Эшли…

– Что?

– Мы ведь… просто…

Она обернулась, не жуя, не моргая.

– Просто что?

– Просто напугаем её, да?

– Конечно, – она кивнула.

Улыбнулась.

Положила ладонь на его руку – легко, невесомо. Как будто не вес её пальцев имел значение, а сам жест, прикосновение, закрепление.

– Только ты должен быть со мной до конца.

– Я…

– До конца, Эндрю.

Он вздрогнул.

Это имя прозвучало слишком официально.

Слишком чуждо.

Слишком как в школе. Как у врача.

Как будто его вызвали.

Он снова опустил глаза.

– Считаем до ста, – сказала Эшли. – Потом найдём.

– Хорошо.

– А потом… может быть, ты станешь другим.

– Каким?

– Энди.

Она улыбнулась.

– Мне нравится так больше.

Ты больше похож на Энди, чем на Эндрю.

Ты ведь мой, правда?

Он кивнул.

Сначала чуть заметно.

Потом ещё раз.

Глубже.

Жестче.

Они начали считать.

Разом.

Глухо.

Шёпотом.

На фоне остролистые клёны гудели, как орган.

Где-то внутри руин, в тени, между сломанных балок, Нина затаилась.

Нина спряталась в старых покрышках, сложенных в полукольцо у стены обрушенного склада.

Сверху на них валялись тряпки, какие-то щиты, давно потерявшие цвет, и ржавая корзина от велосипеда.

Она влезла внутрь, глядя по сторонам, сдавленно посмеиваясь – мол, никому в голову не придёт искать здесь.

Она пряталась, как ребёнок, веря в простоту игры, не зная, что игра уже была обряжена в чёрную мантию, что у неё есть сценарий, и она – не игрок, а фигура.

Энди всё видел.

С его позиции с бетонной плиты было прекрасно видно, как она устроилась в покрышках, как прижала рюкзак к животу, как запнулась ногой и чуть не выронила кеды.

Но он делал вид, что считает.

– …двадцать пять, двадцать шесть…

– Слишком быстро, – заметила Эшли.

– Прости, – буркнул он.

– Не торопись. Мы не ищем пока. Мы ждём.

Она повернулась к нему, заложив руки за спину, и чуть склонила голову.

– Есть один момент.

– Какой? – уже зная, что момент – важный.

– Когда найдём её… ты скажешь, что знаешь лучшее место для пряток. Самое крутое. Тайное.

– И…

– И этим местом будет ящик, – сказала Эшли.

Она указала подбородком в сторону дальней стены ангара. Там, в полутени, под поломанной фермой, стоял старый зелёный ящик.

Большой, со следами маркировки, стершейся от времени, но всё ещё различимой: MO/GB – 1944.

Военный. Оружейный. С войны.

Он лежал здесь, как забытый саркофаг.

Притворявшийся просто мусором.

– Мы… – начал Эндрю.

– Мы просто поиграем, – перебила Эшли. – На час. Может меньше. Пусть посидит. В темноте ведь интереснее, правда?

– Она испугается.

– Да.

– Ты хочешь, чтобы она испугалась?

Эшли кивнула, спокойно, как будто он спросил о погоде.

– Хочу.

– Это…

– Подарок, – сказала она. – Страх запоминается. Особенно в детстве.

Он тяжело вздохнул. В горле было что-то тёплое и кислое. Кофейное.

Но он кивнул.

Почти сразу.

Они пошли «искать». Делая вид.

Эшли громко называла имя Нины, заглядывала под балки, стучала по железным листам.

Эндрю медленно плёлся следом, будто бы участвуя, но на самом деле – просто слушая гул в ушах.

Сердце билось не от страха. От осознания неизбежного.

– Нашла! – вдруг крикнула Эшли, и из покрышек вынырнула растрёпанная, смеющаяся Нина.

– Боже, я думала, вы не найдёте!

– Ну, я-то нашла, – усмехнулась Эшли. – А вот он не очень старался.

Нина посмотрела на Эндрю, и он выдавил улыбку.

– Но у меня есть идея, – сказал он. – Хочешь, покажу, где прячусь я?

– Супер! – оживилась она. – Только давай не в покрышках. Там воняло.

– Тогда пойдём, – сказал он.

Он повёл её мимо железных опор, мимо сломанного шкафа, мимо стены с облезшей краской.

К ящику.

К той самой коробке из 1944 года, в которой, возможно, когда-то лежали снаряды, а теперь…

Теперь – тень.

Ящик лежал в полутени. Одинокий.

Краска облупилась, дерево почернело на кромках, но крышка всё ещё открывалась и закрывалась мягко, с тяжестью, достойной гроба.

На боку поблекшими буквами: 1944.

Эшли однажды сказала, что вещи, пережившие войну, всегда помнят.

Энди тогда не понял, что она имела в виду. Сейчас – начал догадываться.

– Вот, – сказал он. – Здесь.

– Серьёзно? – Нина рассмеялась. – Это ж ящик какой-то…

– Идеальное укрытие. Никто не подумает искать тут.

Он открыл крышку, наклонился и похлопал по внутренней стенке.

– Глубокий, тёплый.

– Пахнет странно.

– Всё здесь пахнет странно.

Нина медлила. Потом пожала плечами.

– Ладно. Только если ты рядом.

Он кивнул.

Она забралась внутрь – неловко, скрючившись, хихикая.

– А ты точно не закроешь?

– Обещаю, – сказал он.

Она улеглась на спину, уткнулась в рюкзак.

И в этот момент он опустил крышку. Медленно. Почти бережно. Как будто укрывал её, как будто делал что-то, что должен сделать, как будто следовал сценарию, который кто-то записал задолго до его рождения.

Крышка щёлкнула.

Он сел сверху.

Не быстро. Не резким движением. Он просто… сел.

И в этот момент всё стало особенно тихо.

Ветер стих. Птицы не пели. Даже его собственное сердце казалось – замерло.

– Эндрю?..

– Всё хорошо, – прошептал он, не вставая.

– Окей… – неуверенно. Потом тишина.

Эшли подошла почти бесшумно.

С волосами, развевающимися, как у дикарки, с пустыми руками – кроме арматурины, которую она подняла где-то у стены.

– Умница, – прошептала она.

Наклонилась.

Продела арматуру через ржавое кольцо замка.

Повернула.

Щелчок.

Теперь ящик был заперт.

Энди резко вдохнул.

Обернулся.

Посмотрел на неё.

– Мы же…

– Она не умрёт, – сказала Эшли.

– Ты не знаешь.

– А ты уже знал, когда звал её.

Он хотел что-то сказать. Но – не сказал.

Он уже сидел на крышке.

Он уже не стал спорить. Он не сопротивлялся. Он уже участвовал.

Внутри ящика послышалось движение. Шорох. Потом:

– Эндрю? Эндрю, это не смешно.

– Тихо, – прошептала Эшли. – Слушай.

Он слушал.

Тишина в ящике была глубже, чем вокруг.

Как будто пространство вокруг стало ждать.

– Энди, – сказала она вдруг.

Он поднял на неё глаза.

– Что?

– Тебе идёт.

– Что?

– Это имя.

Она наклонилась ближе.

– Эндрю – это для учителей. А ты – мой Энди. Теперь навсегда.

Он ничего не ответил.

Он посмотрел на неё. И вдруг – вспомнил гравюру, которую видел в школьной книге.

Франсиско Гойя.

Фигура человека, раздавленного ужасом. Безысходностью.

Надпись под ней: «Ya no hay remedio».

«Ничего не поделаешь».

Он вспомнил – и понял.

Это уже не игра.

– Ладно, – сказала Эшли, потянувшись. – Пора. Я хочу жрать.

Она произнесла это слово нарочито грубо, с растянутой «р», как будто нарисовала его слюной.

Не «поесть». Не «перекусить». Не «пожевать». А именно жрать – слово, от которого у Энди на мгновение свело желудок.

Он всё ещё сидел рядом с ящиком.

Слышал, как внутри кто-то дышал сквозь слёзы.

Не крики. Не мольбы.

Просто – приглушенные звуки дыхания.

И тихий, прерывистый всхлип.

Так плачут дети, которые не верят, что за ними придут.

– Может… – начал он. – Может, подождём немного? Час. И выпустим.

– Час? – переспросила Эшли, уже поправляя рюкзак.

Она обернулась, и в её взгляде не было ни гнева, ни удивления. Просто лёгкое раздражение.

– Энди, ты в порядке? Ты что, хочешь сидеть тут, пялиться на коробку?

– Нет, но…

– С ней всё будет хорошо. Ящик не герметичный, воздух есть.

– Сутки?

– Ну и что? Пусть посидит. Это даже полезно. Очистит мозги.

– Она…

– Перестань, – мягко, но резко сказала Эшли. – Ты сделал правильно. Всё уже случилось. Она там, мы здесь.

Мир не остановился. Пошли.

Она взяла его за запястье – не нежно, не властно, просто как старшая, уводящая младшего. Хотя была младше.

Он поднялся.

Они пошли.

Они шли сквозь лес.

Солнце стало ярче, но оставалось холодным, как вспышка на чёрно-белом снимке.

Тени деревьев были длинными, как иглы.

Лес шумел, но это был не живой шум – а глухое перешёптывание между листьями, будто все эти клёны и кусты обсуждали, что произошло.

Энди чувствовал, что у него во рту пусто, как будто язык – это мрамор, а гортань покрыта пылью.

Эшли говорила.

Как обычно.

Как будто они просто вышли погулять.

– Ты смотрел вчера «Ночной поезд»?

– Нет…

– Там был эпизод, где у женщины вместо сына был манекен. А она не замечала. Представляешь?

– Нет…

– Вот и правильно. Отстойный эпизод. Я бы сделала лучше.

Пауза.

– А ещё в лавку пиротехники завезли мексиканские петарды.

Она сказала это с уважением. Почти благоговейно.

– Чувак, они настолько мощные, что если кинуть одну в туалет – крышку снесёт.

Она засмеялась.

– Представляешь? – повернулась к нему. – Надо будет купить. Поиграем.

Он не отвечал.

Она не обижалась.

Просто продолжала говорить. Как фон.

Как будто с ним и не нужно было разговаривать – достаточно было говорить рядом с ним.

Они вышли из леса, и город снова захватил их, как липкая плёнка.

Запахи были прежними – выхлоп, кислота, подгоревшее мясо, дрожжи и перегар, даже в середине дня.

Но теперь они уже не раздражали Энди.

Они стали частью тела, как запах собственного пота – неприятный, но родной.

Они дошли до магазина, и Эшли, как всегда, выбрала:

– Два апельсиновых, две «Крем-Соды».

– Ещё вон тот, с виноградом. Фиолетовый, химический, мерзкий.

– Мой любимый, – сказала она с ухмылкой. – Тебе не понять.

Она рассмеялась и швырнула бутылки на прилавок. Продавец посмотрел на неё с усталостью, как на мелкую бурю, которую нельзя остановить.

Энди просто стоял рядом.

Молча.

Пока не протянули сдачу.

Пока бутылки не оказались в его руках.

Они сели на старой скамейке у мусорки, где под ней валялись какие-то обглоданные кости куриных крылышек.

Эшли открутила крышку и сделала два жадных глотка.

– Мм. Я бы жила на лимонаде.

Она посмотрела на него.

– Ты чего? Пей. Ты будто в коме.

Он открыл свою бутылку.

Первый глоток – жжёт.

Второй – разглаживает.

Третий – затапливает.

Глюкоза, углекислота, ароматизатор «апельсин» – всё это вошло в кровь, как морфин, как обещание, что можно всё это не чувствовать.

Он почувствовал, как его отпускает.

Не хорошо. Не спокойно. Просто – безразличие.

Как будто его сердце всё ещё билось, но отвязалось от смысла.

Эшли болтала:

– В следующий раз я возьму с собой фонарик. Там внизу, у ящика, есть лестница. Ведёт в подпол. Мы могли бы спрятать там больше людей.

Она смеялась.

Она уже строила следующий план.

Он смотрел на неё.

Сладкий вкус на языке уже затмил голос.

Он знал, что она говорит. Он слышал слова.

Но они проходили мимо сознания, как прохожие, не задерживаясь.

Нина в ящике.

Тьма.

Влага на дереве.

Молчание.

Он не забыл.

Просто… стало всё равно.

Он снова сделал глоток.

Эшли обернулась и ткнула его в бок:

– Эй. Энди.

Он посмотрел на неё.

– Что?

– Улыбнись.

– Зачем?

– Ты живой.

Она снова улыбнулась.

– А она – пока что тоже.

Он хотел рассердиться. Сказать: «Ты чудовище». Кричать. Уйти.

Но он только кивнул.

Потому что внутри уже наступила зима, и лимонад был её снегом.

Следующий день был чужим.

Небо – бледное, без линии горизонта, будто всё вокруг просто расползлось, как молоко, разлитое по серой клеёнке.

Птицы молчали. Даже вороны, обычно ругающиеся у свалки, замолкли.

Город будто затаил дыхание. Или сделался глухим.

Они шли на завод медленно.

Эшли ела по пути мороженое. Не спеша. Лизала, как кошка – лениво, с удовольствием, время от времени делая громкий хруст вафельного рожка.

Энди молчал.

Он не мог сказать ничего.

Он не знал, что именно в нём умерло за эти сутки, но чувствовал: что-то уже не вернётся.

Когда они вошли в склад, свет был тусклым, расползшимся, как старый плед.

Пыль висела в воздухе слоями, и каждый шаг отзывался в ней, как удар по барабану.

Ящик всё ещё лежал там, где его оставили.

Слегка покосившийся.

Промолчавший всю ночь.

Эшли подошла первая.

Присела на корточки, вытащила арматуру – она с хрустом вышла из петли.

Крышка заскрипела.

Там была Нина.

Её лицо было в тени, губы чуть приоткрыты.

В одной руке – ингалятор.

В другой – кулак, сжатый до белизны.

Она не дышала.

Тело казалось целым, не изломанным, но слишком тихим. Слишком неподвижным.

Никакого крика.

Никакой драмы.

Только мёртвая тишина, густая, как пепел.

Энди побелел.

Даже не побледнел – побелел, как сливы, вываренные в воде, без кожи.

Он осунулся.

Сжал руки вокруг головы, сел на край бетона, открыл рот, но не закричал.

Губы шептали что-то, будто молитву, будто набор слов, лишь бы не остаться одному с тишиной.

Внутри – не было слёз.

Было что-то другое.

Что-то гораздо более древнее.

Как будто в него вошло озеро, холодное и вязкое, и затопило всё живое.

– Она… – прошептал он. – Она…

– Да, – сказала Эшли. Просто.

Без пафоса, без театра.

Как будто они открыли коробку с испорченным продуктом.

Он поднял на неё глаза.

Глаза были стеклянные. Бессмысленные. Как у того самого школьного манекена, о котором она рассказывала.

– Ты знала, что у неё астма?

Эшли пожала плечами.

И улыбнулась.

Маленькой, едкой, почти усталой улыбкой.

– А если и знала… что с того?

Энди вдохнул резко, будто удар получил.

А потом – ничего.

Ничего не последовало.

Он просто провалился внутрь.

Эшли смотрела на Нину с выражением, которое нельзя было назвать жестоким.

Оно было разочарованным.

Равнодушно-оценочным.

Словно она читала вырезку из газеты.

Словно говорила глазами: ты не оправдала. Не выдержала. Сломалась раньше времени. Неинтересно.

Она откинулась назад.

Встала.

Потянулась.

Поглядела в потолок, где играли пылинки.

– Надо бы похоронить.

Они не говорили об этом.

Ни одного слова про смерть. Про вину. Про страх.

Ни упрёка. Ни «зачем». Ни «что теперь».

Слово «похоронить» прозвучало, как технический термин, как инструкция из руководства.

Если что-то больше не нужно – избавься от него правильно.

Они завернули тело Нины в её куртку.

Она была лёгкая. Удивительно лёгкая.

Энди не помогал. Он просто стоял рядом.

Рядом – в теле, но не внутри.

Он смотрел, как Эшли завязывает рукава куртки узлом.

Как вытирает руки о штаны.

Как вешает рюкзак на плечо, будто они закончили пикник.

Потом они пошли.

Лес встретил их зелёным сиянием, неестественным, почти пошлым.

Солнце било сквозь листву, раскрашивая всё в слишком яркие оттенки – как на старой, выцветшей цветной плёнке тридцатых годов, где трава казалась изумрудной, неба не было, а лица людей – резиновыми масками.

Мир стал крикливо красивым, как витрина с игрушками в витрине после войны.

Энди чувствовал, что зелень царапает глаза.

Слишком много света.

Слишком много жизни – в момент, когда жизнь в нём – закончилась.

Они шли вглубь.

Мимо поваленных деревьев. Мимо крапивы. Мимо чего-то птичьего и быстро промелькнувшего.

И не было ни звуков, ни комментирующих голосов, ни всхлипов.

Только шелест ног и скрип сучьев.

И чувство, что за каждым деревом кто-то смотрит.

Они выкопали яму.

Палкой. Ржавой лопатой, найденной тут же. Руками.

Земля была мокрая.