Син Кёнсук. «Глубокая печаль»
«Если бы мы только умели ждать, то смогли познать уже полжизни. Мы с самого рождения чего-то ждём. Мы готовы ждать вплоть до самой своей смерти. Порой кажется, что когда кто-то покидает нас, мы ждём его возвращения. Сегодня ждём завтра, а когда упадём — ждём, когда встанем.
А я жду тебя».
Очень пронзительно и так знакомо. Уже одни эти слова отзываются — а я прочла лишь пролог.
«Ну приезжай хоть разок, а?»
От этой фразы хочется плакать.
Её внутри меня произносит уставшая ждать девушка. Она живёт там, в городе, в уединённой отдельной квартире — месте, где можно быть собой. Без условностей, правил, без соседства, без ощущения, что ты в доме не по-настоящему своём.
Она ждёт, чтобы мы наконец соединились.
И каждый раз, уезжая из города, я возвращаюсь не собой. Оставляю её там — тихую, усталую. Боль снова проникает в душу.
Как скоро я снова встречу её?
И как быстро снова придётся расстаться с мечтой о самостоятельной жизни?
А в сердце — шёпот, громче крика:
«Ну приезжай ещё хоть разок. К себе».
Так непривычно читать о человеке, который живёт одним лишь ожиданием: встречи, звонка, человека, чувств.
Не просто живёт ожиданием — она и есть само Ожидание.
Я узнаю себя прежнюю — и тихий шёпот себя нынешней. Ведь всей этой внешней деятельностью я заглушаю свой внутренний голос, свои ощущения, словно не желая сталкиваться с непереносимым чувством покинутости, со своими потребностями.
Не желая слышать себя.
Или — боясь услышать ответы…
Далее идёт разбор любви и ожидания, привязанности и застывшей жизни, зависящей от другого человека, на примере отношений матери и дочери. Ситуация сама по себе очень жизненная, напоминает мне моих родственников, но я читала, оставаясь лишь наблюдателем со стороны.
Ох, очень больно.
Я узнаю свой страх, глубоко запрятанный и заглушённый делами: что мужу так же не будет до меня ни дела, ни времени. Всё время — работа, работа, даже по выходным…
Классическая история: девушка тянется к эгоистичному, ранящему её типу мужчины, потому что только такое отношение к себе она знает с детства — от собственной матери. Так и живёт из этой травмы отвержения, по-прежнему тоскуя по любви, которую всю жизнь пыталась заслужить.
Это чёрная, ненаполняемая дыра в сердце, которую ничем не заклеить и не уничтожить. С ней можно лишь научиться жить, не перекладывая ответственность за это на Другого.
Но это очень непросто.
И бесконечно больно…
Это не зрелая взаимная любовь и не «несчастная, но глубокая романтика».
На глубинном уровне это травматическая привязанность, любовь-ожидание, любовь-терпение, любовь без опоры на встречность.
Если назвать точнее — это связь, в которой:
Ынсо любит через выдерживание: ждать, понимать, не требовать, не разрушать другого своим присутствием.
Ван «любит» через дистанцию: исчезать, возвращаться, не брать ответственность, не делать окончательного выбора.
Почему она именно такая: глубинный слой:
У Ынсо — любовь как самоотказ.
На самом глубоком уровне Ынсо усвоила, что любовь:
— не приходит просто так,
— её нужно заслужить,
— за неё платят терпением и одиночеством.
Её психика выбрала форму любви, в которой она не рискует быть отвергнутой напрямую — потому что прямого запроса нет.
Если не просить, не требовать, не приближаться слишком — отказа как будто не случается.
Ожидание здесь — форма защиты.
У Вана — страх близости, замаскированный под свободу
Ван не холоден — он избегающий.
На глубине у него:
— страх быть захваченным,
— страх потерять себя в близости,
— страх ответственности за чужую боль.
Поэтому он выбирает отношения, где можно оставаться важным, но не присутствовать полностью.
Он не уходит окончательно, потому что ему нужна связь.
Но и не приходит по-настоящему, потому что это потребовало бы взросления.
Их связь держится на несовпадении травм.
Ынсо боится потери → и выбирает того, кто всегда на грани ухода.
Ван боится слияния → и выбирает того, кто не настаивает.
Это любовь, в которой человек живёт не рядом с другим, а внутри своей раны.
Автор не осуждает ни Ынсо, ни Вана.
Она показывает, что такая любовь — часто единственно возможная форма, если человек не научился быть с собой.
Любовь Ынсо и Вана — это не встреча двух людей, а встреча двух травм, которые умеют держать друг друга, но не исцелять.
Неожиданно увидеть в корейском романе Сергея Рахманинова.
Учитывая, что мы с мужем ещё и в его усадьбу ездили, и в дом заходили…
Любовь Сэ к Ынсо — с другим оттенком. Нетребовательная, принимающая, уверенная в том, что Ынсо не нашла свой путь и желающая ей счастья. И ожидание здесь тихое, без надрыва. Очень-очень глубоко запрятанное.
Ынсо вызывает лишь жалость. Это как же нужно не уважать и не любить себя, чтобы настолько раствориться в другом человеке? Впрочем, у неё ведь и не было опыта безусловной любви от родителей. А научиться ей, не имея его, очень травмирующе. Она не знает, как это — быть любимой, не исчезая.
Стойкое ощущение, что героиня вышла замуж и углубилась в работу, лишь бы сбежать от самой себя. Так грустно… И в близости она отдаётся Сэ лишь из чувства всепоглощающего отчаяния… И себя, и его мучает.
Очень тяжело читать про напряжение в семье. Попытки Ынсо открыться и быть честной — словно руки, протянутые в порыве объятий, и опустошённость Сэ с его недоверием и сомнениями, эмоциональной холодностью и непроизвольным душевным отталкиванием из страха потерять самого себя. Панцирь, форма защиты. Но при этом — без препятствий для Ынсо, пока ещё.
С одной стороны — очень жестокая проверка Ынсо…
С другой — понимаю Сэ.
Интересно, прекратят ли они отношения, будучи оба несчастливы в браке?
Исцеление невозможно через Другого…
Нет, всё-таки и у Сэ — нездоровая форма любви к Ынсо. Когда истинно любишь, даже в глубоком отчаянии не будешь бить любимого человека…
За тишиной — подавленная агрессия,
за отступлением — страх и контроль,
за «желанием счастья» — невозможность выдержать её отчаяние.
Это не отменяет его чувств.
Но это очередной вид травматичной привязанности.
В этом тексте нет здоровой любви.
Есть только разные способы быть рядом со своей травмой:
Ван — через избегание.
Ынсо — через растворение.
Сэ — через подавление и срыв.
История о том, как человек учится стыдиться своих базовых потребностей
и ждать, вместо того чтобы быть услышанным.
Какой же всё-таки психологический тиран этот Сэ. Патологическое преследование, давление и ревность сводят с ума. Я бы развелась, чтобы сохранить себя… Вот только… Что осталось от Ынсо и была ли она когда-нибудь по-настоящему собой?
От её душевной опустошённости и безжизненности физически больно. А ведь ей просто нужен был тот, с кем можно поговорить. Кто не будет осуждать, воспитывать, выражать мнение. Просто слушать и обнимать. Для неё привычная форма любви — ожидание. Другого опыта не было.
Она стремилась к слиянию, но не с собой. Вот от чего особенно горько.
Конец вышел таким, как я и представляла. Самый логичный и щемящий сердце.
«Иногда хочется просто так, без всякой цели, куда-то поехать. Внезапно в один миг сорваться и поехать. И тогда кажется, что можно уехать в совершенно другой мир, непохожий на этот. Хотя это довольно странно, но все равно хочется. Разве где-то там, далеко, нельзя начать все сначала и сделать все, что угодно? Не было ли у вас такого желания родиться заново где-нибудь в другом месте и попробовать начать все с чистого листа?»
«Разве у людей не бывает минут, когда хочется плакать? Это хорошо, что люди могут плакать, когда им хочется. Вот я не могу, а бывает столько моментов, когда хочется разреветься. Но слёзы бывают разные.»
«Любовь — это когда не жалеют времени друг на друга»
«Если заглянуть внутрь себя, то можно обнаружить не один, а несколько своих образов. И что интересно: ни один из них не может быть настоящим. Или же, кто знает, может, только соединив их вместе, можно обнаружить самого себя?»
«Огонь прозрачен . Да, прозрачен. Если долго на него смотреть, то видно все, как в воде. В качающемся пламени может высветиться лицо, по которому скучаешь, можешь увидеть отдельные эпизоды и то, что часто отбра- сываешь на задний план. Если долго сидеть перед огнем, душа раскрывается, и можно заглянуть во все ее укромные уголки».
«На лице спящего человека отражается то оди- ночество, с которым он появляется при рождении на свет. Поэтому, я так считаю, нельзя смотреть на человека, которого собираешься возненавидеть, когда он спит. Если хоть раз увидишь человека спящим, каким бы он ни был, никогда больше не сможешь возненавидеть его. Просто не получится. Особо от- мечу, вы не сможете возненавидеть и того, кто во сне не может расслабить морщины на лбу.»
«Почему люди живут, не говоря всего, что хотят сказать?»
« — Просто время от времени возникает желание писать.
— А когда?
— Когда чувствую себя одинокой.»
«Обговорим все, пока не стало ещё хуже. Мне кажется, что проблема в наших с тобой отношениях в том, что мы стараемся жить, размышляя как маленькие дети: огонь заперт, его не видно, и все спокойно. Но если мы это оставим как есть, все обернется хаосом. Все сгорит дотла.»
«Расстаются не потому, что больше не могут встречаться. Постепенно пережитое накапливается в душе. В душе оседают целые периоды жизни, некоторые из них ни в коем случае нельзя ворошить. В таких случаях, хотя и сожжешь все фотографии, душа все равно ничего не забудет.»
«Если не выражать всего того, что на душе, душа начинает болеть»
«Не старайся познать помимо самого себя что-либо еще, а постарайся проложить дорогу к самому себе.
Если невмоготу идти большой дорогой, иди маленькой. А если и это невмоготу, спустись еще ниже и живи, веря в себя. Даже если кто-нибудь скажет, что любит тебя, но вдруг захочет уйти от тебя, отпусти.
Пойми: все, что уходит, возвращается, но, если все-таки не вернется, знай — это было изначально не твое, забудь и живи дальше.»