2

Жителей в Сассайе в тот год насчитывалось всего двое.

Одному из них, Базилио Раймонди, было шестьдесят четыре года, но выглядел он значительно старше. Ни жены, ни подруги у него отродясь не бывало, жил он один и слыл таким молчуном, что легко мог сойти за глухонемого. Здесь в долине его называли Базиль и, хоть и относились к нему по-дружески, в глубине души считали его слегка чокнутым.

Другой обитатель, в чем-то схожий с Базилио, – это я.

Мы оба не знали, что к нашему молчанию вот-вот присоединится некто третий. Девушка, рыжеволосая и веснушчатая. А если бы и знали, что могли мы придумать, чтобы защититься от этого вторжения? Возможно, ничего; возможно, мы морально как-то подготовились бы и сюрприз был бы менее травматичным. Само собой, если человек решает поселиться в заброшенной деревне, он хочет поставить крест на своем прошлом. Так обычно бывает, когда жизнь сбивает тебя с ног, опрокидывает навзничь. Если бы мы знали о приезде Эмилии, мы не могли бы спать по ночам. И правда, с того дня, как, говорят, бывает с появлением в семье младенца, я лишился сна и покоя.

В то утро я был на кладбище. Спустился в Альму в семь, чтобы ни с кем не встречаться. Протер тряпкой овалы фотографий, выбросил пыльные пластмассовые цветы и поставил свежие хризантемы.

Сестра не приехала. И в этом году даже не потрудилась прислать традиционную эсэмэску с придуманным оправданием, но меня это не удивило, я даже не знал, где она сейчас живет. Когда она перестала приезжать? Разделять со мной груз смерти, могильной тишины, поминальных свечей? Звонить мне?

Отстраниться – это в ее стиле.

Около половины восьмого я вернулся – помню каждую деталь того дня, – позавтракал гоголь-моголем. Надо было принять душ, подстричь бороду – она так отросла, что меня прозвали «медведем», – но не хотелось. Пусть будет борода – все же знают, что я добрый.

Как-то на уроке Офелия подняла руку и прямо так и спросила:

– Учитель, а сколько вам лет?

Моя борода прекрасно скрывала улыбку.

– Потому что Микеле говорит, что вам тридцать, а Марко – что пятьдесят.

– Шшшш, дура! – зашикали на нее остальные.

Мне стало весело, и я ответил:

– Восемьдесят!

Однако 2 ноября – это все-таки праздник, я пересадил цикламены в большие горшки, потом долго читал. После полудня взялся за проверку сочинений на тему «Мой лучший друг». Я поднялся в кабинет на втором этаже и сел за стол, где меня ждали аккуратно сложенные листы из школьных тетрадей. Бог мой! Верхним в стопке лежало сочинение Мартино Фьюме.

Двенадцать лет, оставлен в пятом классе на второй год. Первое предложение звучало многообещающе: «Мой лучший друг – Туман, моя собака». И второе не разочаровало: «Я нашел его в канаве, когда он был маленьким, брошенным, он отчаянно гавкал». Я вздохнул, достал из пенала синий карандаш для грубых ошибок и обвелгавкал.

– Это не литературный язык, Мартино, – сказал я вслух. Когда живешь один, приобретаешь привычку говорить сам с собой. – Я знаю, что на альпийских пастбищах итальянский тебе не понадобится, но все равно ты должен его выучить.

«Глаголлаять, – написал я на полях, – проспрягать в настоящем и прошедшем времени, переписать десять раз». Только я оторвал карандаш от бумаги, как услышал два голоса, и это был не мой голос и не голос Базилио.

Один был мужским, другой – женским; шутливые интонации, смех. Шаги приближались, остановились прямо под моим окном. Звон ключей, скрип входной двери. Я почувствовал, что сердце – о́рган, на который я обычно не обращал внимания, – заколотилось в груди так сильно, будто я попал в капкан.

В Сассайе не услышишь голосов.

Здесь царит абсолютная тишина, за исключением периода с начала июля до середины августа, когда родственники умерших, унаследовавшие дома и не сумевшие их продать, приезжают подышать свежим воздухом. Кроме куропаток, косуль, кабанов, оленей, сюда никто не заглядывает. Не заходит священник, не бывают ни мусорщик, ни почтальон. За письмами приходится спускаться на почту в Альму, а мусора стараешься оставлять как можно меньше, потому что раз в неделю тащишь его вниз на своем горбу. Как-то раз наведался муниципальный чиновник – проверить, уцелели ли дома после ливня, но он был один, не разговаривал и не смеялся.

Я встал из-за стола, подошел к окну и посмотрел через занавеску на улицу.

Никого не увидел. Не знаю, разочаровался ли я или обрадовался. Я замер, прислушиваясь к посторонним звукам, и думал, как выгляжу со стороны: бирюк, неудачник. Пропахший лесом, в грязной одежде, с отросшей бородой, я был настолько уязвим, что чувствовал угрозу от одного только присутствия чужаков.

Мне было стыдно шпионить в таком виде. И все же, чтобы лучше рассмотреть происходящее, я отодвинул занавеску. И увидел, что дверь дома напротив широко распахнута, а у порога стоят два больших чемодана.

И тут, не знаю почему, я вспомнил сочинение на тему «Мой лучший друг», которое сам писал в четвертом классе. Помню, я написал так: «Мой лучший друг – сестра. Она бегает быстрее всех мальчишек и лазает по деревьям шустрее белок. Ее крепкие ноги в синяках и ссадинах, но она не плачет, если упадет. Она очень храбрая, храбрей ее никого нет».

Я получил пятерку с минусом. Я всегда получал пятерки. Тогда все были уверены, что у меня светлый ум, и прочили мне блестящее будущее. Базилио в детстве тоже все говорили, что из него получится великий художник, а он стал маляром.

Я закинул и сочинение, и сестру обратно в подвал памяти, где им самое место – в темноте и сырости. Оторвавшись от окна, вернулся к письменному столу и заставил себя исправлять ошибки, чтобы орфография и синтаксис восторжествовали над всей этой суетой. Однако происходящее за окном восстало против моих правил, и это был четкий сигнал, что с появлением Эмилии жизнь примет иной оборот.

Они распахнули балконную дверь на втором этаже и вынесли проветриться матрас.

Я употребил глагол во множественном числе, но на самом деле только он выносил матрас, одеяла и подушки и выбивал их них пыль прямо напротив моих окон. Она ловко укрылась внутри на все светлое время суток.

Я изо всех сил старался сосредоточиться на детском почерке Мартино Фьюме, на его собаке, но то и дело поглядывал сквозь шторы на силуэт слишком хорошо одетого для здешних краев мужчины средних лет. Он шлепал выбивалкой по подушкам, тряс шерстяные одеяла и сердито кричал что-то о бельевых клещах, которые, несомненно, чувствовали себя там привольно.

Я гадал, что может означать этот матрас: пару ночей, неделю? Проверку дома после летнего сезона? Решение продать дом Иоле? В одном я был уверен: никто не переедет жить в Сассайю. Тем более синьор в белой рубашке и сверкающих запонках. Кто в наше время может прожить без интернета и телевизора?

Собственно, это и стало первой проблемой: телевизор.

Которого, сколько бы Эмилия ни злилась и ни рыскала во всех комнатах, не было и быть не могло. Стоит отложить проверку сочинений и мысленно пробраться в дом напротив, чтобы реконструировать события в подробностях, которые станут известны мне позже.

Эмилия была уверена, что помнит, как тетя Иоле вечерами сидела перед телевизором. Она даже помнила, что тетя смотрела сериал про инспектора Деррика.

– Ты путаешь с тетей из Равенны… – сказал отец.

– Везде есть телевизор!

– Если на то пошло, везде есть асфальтированная дорога.

Эмилия понуро присела на ступеньку винтовой лестницы – такого подвоха она не ожидала. Ее не волновала ни крошечная ванная комната, выходящая на северную сторону – практически ледник, ни спальня без электричества. Она привыкла жить в спартанских условиях и никогда не жаловалась. Там, где она побывала, не принято привередничать. Бытовые неудобства ее не смущали, но телевизор – не удобство, а спасение. Спасательный круг, который удерживал на плаву, когда нарастало напряжение, когда депрессия захлестывала и тянула вниз, на дно.

– Что за трагедия? – Риккардо стоял у лестницы, нацепив обезоруживающую улыбку. – Будешь больше читать!

Эмилия скорчила кислую мину. В памяти всплыл случай, когда ее уговорили посетить практикум по креативному чтению и письму; она пошла туда только ради обещанного бонуса. Вела семинар дама средних лет, писательница. Из нее бил фонтан ярких слов, положительных эмоций, радужных грез. В середине второй встречи Эмилия, почувствовав нестерпимый зуд, не выдержала и подняла руку: обычно помалкивавшая, она решила прервать этот поток розовых соплей.

– Говорите, слова залечат наши раны? Спасет чтение книг? За идиотов нас держите? Вы поживите-ка в нашей шкуре, хоть денек.

Марта ее поддержала. Сунула в рот два пальца и оглушительно свистнула. Все закричали, зааплодировали. Возмущенная писательница покраснела как рак, встала и с гордым видом вышла из класса. Марта обняла Эмилию за плечи, поцеловала за ухом, и это было в тысячу раз лучше бонуса.

– Па, нужно купить телевизор. Прямо сейчас.

– Спуститься в город и вернуться обратно? Если так, то сначала надо найти электрика: здесь нет антенны.

– Но я не засну без телевизора.

– Я же говорил, что это безумие, – покачал головой отец. – И психолог, и социальный работник говорили тебе… Поедем домой.

– Какого черта?! – закричала Эмилия.

Лицо перекошено, глаза распахнуты. Хрупкий сюжет ее жизни повис над пропастью, и она жутко боялась сорваться вниз.

– О каком доме ты говоришь?

Риккардо сохранял невозмутимость и пытался успокоить Эмилию.

– Всего на пару ночей, ничего не случится.

– Я никогда,никогда не вернусь в Равенну!

– Тогда давай найдем отель на полпути, пересмотрим план.

– Я хочу остаться здесь. – Эмилия чуть не плакала. – Как ты не понимаешь?

– Тогда веди себя как взрослая. – Теперь Риккардо смотрел строго. – Обойдешься без «Большого брата», «Последнего героя» и прочей ерунды. Хватит ныть, займись лучше унитазом. – И он протянул ей бутылку с хлоркой.

Оба молча, с остервенением принялись за уборку. Риккардо убедился, что телефон на кухне ловит сеть и что плита, водонагреватель и холодильник работают. Эмилия обломала блестящие лиловые ногти об кафель в ванной, соскребая черноту со швов плитки. У этого родственника Альдо, думала она, своеобразное представление о чистоте.

Покончив с уборкой в ванной, она прошла в комнату, которая должна была стать ее спальней: обои в цветочек с пятнами сырости, сидящая на стуле пластмассовая кукла с растерянным взглядом стеклянных глаз, мрачная кровать резного дерева, навевающая мысли о католической школе-интернате или о супружеской паре, давшей обет целомудрия.

«Я не смогу здесь заснуть», – подумала Эмилия. Она приподняла латунный подсвечник на тумбочке у кровати, где лежали свечи и спички, которые надежный родственник – он не станет болтать лишнего – оставил, чтобы победить ночь. Эмилия долго рассматривала их, размышляя о том, что борьба будет нелегкой.

Вошел Риккардо, принес подушки, матрас, старые льняные простыни, шерстяное одеяло, которое весило тонну, и вместе они застелили кровать, подмели скрипучие деревянные половицы, предпочитая заниматься делом, чтобы не поссориться. Садом, который превратился в джунгли, и чердаком, заросшим паутиной, они займутся позже. Пока же они с наслаждением вдыхали теплый, фальшиво весенний каштановый аромат, проникавший в дом через все окна вместе с моим взглядом.

Они закончили, когда солнце скрылось за горой Кресто.

– Давай перекусим, – сказал Риккардо, – и я пойду.

При словах «я пойду» Эмилия почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Она неохотно спустилась вслед за отцом по узкой лестнице в кухню на первом этаже, которая, как все кухни в Сассайе, была сырой и темной и скорее напоминала погреб.

Эмилия помогла отцу нарезать хлеб, разложить на нем ломтики ветчины, кусая губы, чтобы не вырвалось: «Останься». Они уселись с бутербродами на диван, тот самый, на котором тетя Иоле проводила часы, дни, годы без телевизора. Неужели так бывает? Сидя в прямоугольнике света, падающего от окна, они молча жевали и глотали, не в силах заговорить.

Возможно, подумала Эмилия, он тоже переживает «травму сепарации». Одно из любимых выражений Вентури и, конечно, писательницы. Забавно, с какой легкостью эти успешные дамы, сделавшие карьеру честь по чести, определяют любую проблему. Эмилия хотела бы снова пойти на творческий семинар и поднять руку: «Синьора Чтение-Нас-Лечит, что вы подразумеваете под „травмой сепарации“? Вы можете объяснить мне, черт возьми, что она означает? Толькоконкретно?» Каждый раз, когда Эмилия слышала эти слова, они казались ей холодными, бессмысленными. Ей просто было больно. А боль горяча. Она сжигает тебя, уничтожает до основания.

Бутерброды не доели, потому что были не голодны. Выпили по стакану ледяной воды. Отец попытался пошутить:

– Ради такой воды стоит жить в Сассайе! – Риккардо разглядывал стакан. – Попробую сварить кофе, интересно, как получится.

Это так естественно, что взрослая дочь хочет жить одна, да еще в таком месте и в таком доме, который сама выбрала и упорствовала в своем выборе до последнего. Но правда в том, что естественного в их истории не было ничего.

– Кофеваркой не пользовались лет пятнадцать.

Пятнадцать лет… в них все дело. Если быть точным, четырнадцать лет, четыре месяца и девять дней.

Они подождали, пока сварится кофе. Положили в него побольше сахара, но вкус все равно был отвратительный. Отец поставил две фарфоровые чашки в раковину, аккуратно повесил кухонное полотенце. Затем, грустно улыбнувшись, сказал:

– Мне пора. Четыреста километров – путь не близкий. Вдруг будут пробки, боюсь опоздать на ужин, о котором тебе говорил.

– Не оправдывайся.

Они привыкли жить не вместе – так сложилось, но теперь они сами сделали свой выбор. Эмилия почувствовала, как заныло в груди. Боль, однако, ощущалась по-новому – с примесью адреналина.

Риккардо взял с комода бумажник, часы и ключи от машины.

– Послушай, – он решил дать ей указания, – не теряй времени, займись делом. Завтра утром отнеси в город резюме. И пользуйся тем, что есть связь: звони, если что. Оставь свою гордость, не артачься. Четыре часа – и я буду здесь.

– Я справлюсь, – твердо сказала Эмилия. Она стояла, опираясь одной рукой о стол, потому что ноги предательски дрожали.

– Знаю. Просто хочу, чтобы с тобой ничего не случилось.

Эмилия нахмурилась. Только что она пребывала в отчаянии и вдруг расхохоталась.

– Па, ты серьезно? Чтоздесь со мной может случиться? Что еще со мной может случиться?

Если все уже случилось,все.

Риккардо не засмеялся, раскрыл объятия. Она упала в них. Так они и стояли, прижавшись друг к другу, закрыв глаза. В тишине было слышно лишь их дыхание. Потом отец дрожащим от слез голосом сказал:

– Эми, у нас все получилось.

Они разжали объятия. Риккардо надел пальто, повернулся и вышел не попрощавшись: не было слов. И когда он ушел, освещая фонариком путь, потому что небо уже потемнело, когда звук его шагов по мостовой Сассайи стих, поглощенный лесом, Эмилия увидела себя в круге электрического света на старой кухне тети Иоле. Одну.

Она посмотрела на дверь.

Засов, замок.

Она могла открыть эту дверь и уйти когда вздумается. В любое время, в любой момент дня и ночи. Не спрашивая разрешения. Не заслужив его. Просто встать и уйти.

От этой мысли замирало сердце.

В груди было жарко.

А по спине бежал холодок.

На цыпочках, как вор, она подошла к дверному глазку. Сердце билось учащенно, как после оргазма.

Она положила пальцы на ручку двери, но не надавила на нее.

–Не сейчас, – сказала она себе.

Побежала наверх босиком, как девочка. Воткнула свечи в латунный подсвечник и зажгла их все. Открыла чемодан, достала портативную стереосистему с CD-плеером, одну из самых дорогих в ее жизни вещей. Отнесла ее в ванную, где было электричество, и включила в розетку. Почувствовала, как ток заструился по телу.

Она знала, новая жизнь невозможна: будущее закончилось очень давно. Но это был ее любимый диск.

Нажалаplay, включила громкость на всю катушку. Вернулась в комнату и принялась танцевать. С распущенными волосами, покачивая бедрами, терла зеркало комода и стекло балконной двери, прыская на них стеклоочистителем. Впервые за всю историю Сассайи по пустынным переулкам, среди нежилых домов, неслась музыка диско, пугая животных и заставляя отвлечься от своих дел Базилио и меня, который весь день только и делал, что шпионил и подслушивал.

Наконец-то я мог ее видеть.

Это была трогательная и волнующая картина.

Девушка.

Которая танцевала.

При свечах.

С бутылкой спрея для мытья стекол в руке.

В доме напротив.

Затерянная, как и я, в горах.